Интервью с композитором Романом Леденёвым

4 ноября 2011

– Роман Семёнович, что Вы видите навсегда утраченным для молодого или среднего поколения композиторов и наоборот, есть ли что-то новое, революционное в композиторской музыке сегодняшнего дня?

– Во-первых, навсегда утраченного, я думаю, вообще не бывает. Сегодня мы видим, как молодежь возвращается к тому, что казалось утраченным, может быть, навсегда, скажем, тональность, естественность мелодики, – то есть то, что присутствовало в музыке раньше. Это значит, что оно не было утраченным, а просто оно было отодвинуто на некоторое время в силу сложившихся обстоятельств, музыкальной моды. Мне нравится одно выражение: важны не средства, а новое отношение к ним. То есть, пользуясь уже хорошо известными средствами, можно достичь очень свежих результатов. Мне кажется, что это происходит не только у молодых, но и таких композиторов как, например, Сильвестров или Пярт. Казалось бы, что у них нет особого богатства средств, напротив, они очень ограничивают себя. А вместе с тем музыка выходит новая, – не та, которая была с этими же средствами, потому что композиторы на них иначе смотрят. Это и есть, по-моему, нормальный, естественный прогресс. Вероятно, такое чередование будет и в дальнейшем – так же, как и в жизни, где все происходит по законам диалектики (принцип «отрицания- отрицания»). Сейчас пока ситуация для многих, особенно для молодежи нелегкая: с одной стороны, долгое время внушалось, что музыка должна быть вот такой, а никакой другой. Назывались имена композиторов, на которых нужно ориентироваться. Теперь молодежи предстоит искать новые пути, потому что то поколение композиторов, которое процветало в ХХ веке – люди уже пожилые, старые. Они не должны даже, как мне кажется, находить новые пути – это дело молодых. Поиски иного все время идут, хотя иногда они дают нелепые или слишком примитивные результаты. В общем, пока особых достижений мы не видим, но посмотрим, что будет дальше…

– В Ваших произведениях, в частности в тех, которые прозвучали на концерте 4 декабря 2006 года в Рахманиновском зале консерватории, мы находим тонкое отражение природы. Являются ли эти сочинения, например, фортепианная пьеса «Синее озеро», которую Вы исполнили, мгновенным откликом на увиденное Вами, или Вы возвращаетесь к этим образам спустя время?

– Трудно сказать. На мой взгляд, самые сильные впечатления в жизни – природа и те чудеса, которые она нам показывает каждый год. Природа – это то, мимо чего пройти нельзя, без нее, собственно говоря, и жить нельзя. В детстве мы ее не очень ценим, но постепенно пробуждается тяга к природе, как к чему-то главному в жизни. С 1971 года я жил около тридцати лет в Подмосковье на даче, в окружении природы – леса. Там, наверное, и проявилась моя особая любовь к природе. У меня много сочинений, так или иначе навеянных природой – от маленьких пьес до симфонии. Природа накладывает отпечаток в виде ярких, сильных впечатлений, но образы рождаются сами – их не надо вызывать «по графику». Пьеса «Синее озеро» написана по воспоминаниям о Ладожском озере.

Ладожское озеро

Это одна из трех пьес фортепианного цикла. Другую пьесу из этого же цикла, «Белые ночи», я написал в последний вечер моего пребывания в Сортавале. Тогда я единственный раз за все время включил свет: настолько светло там бывало ночью. Когда я вернулся в Москву и стал разглядывать фотографии, которые сделал в Сортавале, меня вдохновила одна из них: она получилась очень эффектной – облака на фоне заходящего солнца. Уже темно, солнце глубоко опустилось, а облака, пронзенные последними лучами уходящего солнца, горят розовым светом. Так появилась следующая пьеса под названием «Розовые облака». Потом я сочинил три пьесы для двух роялей, «Цветные открытки», в которых перемешаны мои непосредственные впечатления, а также образы, возникшие спустя время.

– Что может вызвать у Вас желание написать произведение – какая-нибудь идея или картины природы? Бывает ли так, чтобы перед сочинением Вы придумывали какой-либо план, последовательность?

– У меня есть хоровой цикл «Времена года» a cappella, состоящий из 4-х инструментальных и 20-ти хоровых пьес без текста, над которым я работал примерно в этот же период. Здесь – картины природы, времена года, разные состояния, то, о чем я читал: там есть эпиграфы, взятые из русской поэзии. В этом сочинении у меня была довольно конкретная идея, поэтому каждая часть в нем имеет конкретное название. Что касается идеи, которая побуждает написать произведение – бывает и так, но все-таки я предпочитаю, чтобы произведение начиналось как бы само собой, без того, чтобы я присваивал ему какой-либо план, какую-нибудь идею или какие-нибудь специальные умыслы. Я люблю, когда сочинение руководит мною, а не я руковожу им.

– То есть, Вы – сторонник непосредственного развития?

– Ну да. Бывают и такие вещи – скажем, начала некоторых моих концертов появлялись по плану. Мне казалось, что я верно выстраиваю первую, затем вторую тему, а потом оказывалось, что вторая тема не может быть второй, поскольку развитие пошло иначе, чем я предполагал и вторая тема оказалась в коде (так было в фортепианном и виолончельном концертах). Так что, сама музыка показала мне – как надо спланировать сочинение – так я и сделал.

– На Ваших занятиях со студентами Московской консерватории Вы часто обращаете их внимание на музыкальную форму и материал. Что для Вас является первичным?

– Материал, конечно. И форма как организация этого материала. Без формы сочинения нет. Если форма плоха, то это всегда дефект, который будет заметен, т. е. это сочинение не будет таким, каким хотелось бы его слышать. Материал… Ну, Вы знаете, без материала много насочиняли музыки. Я помню как Шнитке сказал, что материалом может быть все что угодно, даже одна нота; и он делал такие вещи. Материал менее определенный что ли, не имеющий своей конструкции, формы легче обрабатываем, с ним легче работать. По-моему, Свиридов говорил, что с материалом естественным трудно работать, а с материалом придуманным – легко. Потому что его можно повернуть как угодно. Скажем, Вы можете взять тему, которая у Вас есть и сделать ее ракоход. Поскольку у темы нет настоящей, естественной природы, то неважно, что получится при ракоходе, так как любой интервал даст любой другой материал и этот ракоход будет не хуже той темы, если ее считать темой. А вот с естественной музыкой такой вещи Вы не сделаете так легко,потому что ракоход или любая другая модификация темы не будет обладать этой естественностью, материал будет более искусственным что ли.

Надо будет для этого хорошо поработать с материалом, чтобы его модификация была не хуже основной версии. Поэтому материал, конечно, это – самое главное, самое важное, потому что с него начинается сочинение, и он должен быть все время. При этом он может быть разным. Чайковский, например, говорил, что материал не может быть все время ярким – должны быть «рамплиссажи», т. е. там, где Вы испытываете меньшее напряжение, слушая музыку и готовитесь к появлению новой темы и, соответственно, к новому напряжению. Так что, на этот вопрос я могу только так ответить.

Н.Д. Кузнецов “Портрет композитора Петра Ильича Чайковского”. 1893 г.

– Вот такой, несколько помпезный вопрос, но он действительно имеет место быть, поскольку связан с мнением не только знающих Ваше творчество музыкантов, но и просто любителей музыки, с которыми мне довелось пообщаться после Вашего авторского концерта. Итак, в наше трудное время, когда рушатся нравственные человеческие ценности, Ваша музыка как чистый родник, возвращает нам, слушателям, идеалы добра и света. Что помогает Вам высоко нести свое искусство людям? К чему Вы обращаете свой внутренний взор, к какому слушателю обращена Ваша музыка?

– Чайковский писал, что он хотел бы, чтобы его музыка «распространялась». По-моему, это – желание каждого, кто что-то делает, делает не для себя, а для того, чтобы кто-то услышал и что-то ощутил. Так мы слушаем Чайковского, и было бы приятно, если бы так слушали нас. Я пишу, как мне хотелось бы думать, для всех. Может быть, для этого не хватает какой-то особой простоты и естественности. Тут я вспомню Георгия Свиридова: он рассказывал как-то, что Елена Образцова спела его романс и сказала: «Вы знаете, Георгий Васильевич, мне кажется, что эта музыка уже была написана» – настолько она была естественной, что ей показалось уже знакомой. Знакомо может быть то, что Вы уже много раз слышали и что действительно очень естественно. Вспоминайте про это. Вообще, мне кажется, что самое сильное впечатление – это когда Вы слышите музыку уже не в первый раз. Когда Вы знаете уже какие-то подробности и ждете, что вот здесь будет смена тональностей, допустим. Конечно, это – музыкальное ощущение, простой слушатель не отдает себе в этом отчета, но он тоже чувствует это. И вот, когда подходит какое-то знакомое место, которое ждешь, и оно наступает – это, по-моему, очень колоссальное, сильное ощущение. Так что когда Вы слушаете музыку в первый раз – возникает одно ощущение, а когда Вы ее слушаете многократно (как это бывало когда-то, сейчас в большинстве слушают только один раз) – могут возникнуть и другие ощущения. Я помню как однажды, решив обрадовать одного моего друга-композитора, поклонника Шнитке, я сказал ему о предстоящем концерте Шнитке, на что он мне ответил «А я уже слышал это произведение один раз». Музыку надо полюбить. Можно, конечно, с первого прослушивания, но лучше постепенно – тогда она становится как бы своей. Ощущение мелодии такое: вот она идет, а Вы опережаете ее на какую-нибудь восьмушку в памяти. Вы уже знаете, какая будет нота или интонация. Это – чудное ощущение.

– Роман Семёнович! Классическую музыку запомнить можно, а вот сложную
современную композицию музыканты зачастую исполняют по нотам. Как, в таком случае, ее запомнить слушателям?

– Но ведь все равно в этой музыке возникает ощущение смены образов, настроений и так далее. Другое дело, что произведение трудно, может быть, запомнить. Мне, например, Прокофьев казался в детстве, (когда я с ним только познакомился), очень ярким, но очень трудным по интонации.

Портрет С. С. Прокофьева кисти П. П. Кончаловского. 1934.

А сейчас я убедился, что у него очень естественные, простые интонации.

– А как Вам кажется, это произошло, потому что Вы много слушали его музыку или просто поменялся Ваш взгляд на его творчество?

– Нет, Вы знаете, я подобрал ключ к этой музыке, и она стала сразу другой, Так бывает, когда Вы ее слушаете не через какой-то барьер, а когда Вы с ней сошлись, сроднились.

– А как это сделать?

– Слушать ее и понять ее законы. Как говорят, все совершается по тем законам, которые существуют для этого. Сначала мы можем не знать законов, но законы существуют для всякой музыки, а какие-то варианты могут быть для каждого композитора отдельно. И тогда Вам становится ясен облик этого композитора, его интонации, его гармония, его форма, если она не совсем обычная (у Прокофьева, например, она близка классической). Я сейчас думаю: то, что казалось мне вначале непонятным, загадочным, то, что я поначалу отвергал в Прокофьеве вдруг, в один прекрасный день, – я помню, что это были «Сказки старой бабушки» – через эти сказки я открыл Прокофьева. Когда я хорошо поиграл эти сказки – вдруг во мне все переменилось – как будто, знаете, протер стекло, и через него стало ясно видеть.

– Поэзия, по-видимому, занимает особое место в Вашем творчестве, поскольку Ваши романсы и еще более Ваши хоры удивляют особой, неповторимой цельностью, живыми образами, яркой динамичностью и в то же время, большой теплотой. Значит ли это, чтослово вызывает в Вас целую палитру ярких переживаний и Вы достаточно тонко чувствуете язык поэзии?

– Я стараюсь чувствовать его. Я не люблю обращения с поэзией, когда ей подчиняют
музыку, когда ритмика не нарушается и слова автоматически вкладываются в готовую ритмическую форму. Ведь слово, для того, чтобы оно прозвучало, может потребовать остановки, затяжки, акцента именно на каком-то слове, фразе, что и влияет на строение фразы. Вот тут я старался учиться у Свиридова, прежде всего.

Георгий Свиридов

Мне кажется, так, как он чувствовал слово – это особый дар. До него музыка как бы подчинялась слову. Мне нравится, как Валерий Гаврилин сказал о музыке Свиридова, что это «цветок, выросший из бутона», т. е. музыка и слово – не отдельные вещи, а синтез, причем очень тонкий. Я стараюсь услышать каждую фразу – что в ней? Что в ней подчеркивается каким-нибудь интонационным ходом или гармонией, которая именно в этом месте появляется. Мне кажется, что вот так должно быть, потому что тогда происходит вообще чудо какое-то – все становится понятным, как бы зримым.

– Это ощущается в Вашей музыке – что она чрезвычайно чуткая, динамичная, как бы живая.

– Спасибо.

– Вы знаете, я сейчас скажу Вам кучу комплиментов…

– Не надо…

– Это, конечно, все – общие слова, но они действительно к Вам применимы и определяют Вас как личность и человека. Послушайте о самом себе! Ваша человечность, честность, готовность помочь в любом вопросе, несмотря на занятость, скромность, мудрость, доброта привлекают к Вам многих молодых музыкантов, которые стремятся перенять Ваш бесценный опыт и мастерство. Наверное, за долгие годы Вашей работы в стенах Московской консерватории Вы подготовили немало композиторов. Кто из Ваших учеников в настоящее время активно занимается творчеством? Есть ли у Вас в каком-то смысле преемники – ученики, которые продолжают Вашу линию творчества, разделяя Ваши творческие устремления?

Роман Леденёв

Такие ученики есть у меня. Но мои творческие устремления не находятся в узких рамках. Даже в каком-то чрезвычайно сильном авангарде я могу услышать то, что мне близко. Я люблю тонкость, изящество, красоту – все это может быть и в авангардной музыке. К сожалению, она сильно скомпрометировала себя тем, что в ней много резкой музыки, диссонантной без нужды. Я помню, что когда я занимался экспериментальной музыкой, консонанс как бы вообще изгонялся из употребления. Интересными интонациями считались ходы на септиму, например, или на нону, однако это быстро надоело. Дело не в каких-то приметах языка этого времени, тут каждый композитор должен по-своему открывать для себя возможности, а главное, знаете, не должно быть музыки по моде, потому что мода – это все-таки слепое подражание. К сожалению, не все мои бывшие ученики в настоящее время активно занимаются творчеством, потому что, знаете ли, жизнь «крута». Например, у меня есть сейчас один аспирант, который вместо того, чтобы сочинять то, что ему полагается сочинять как аспиранту, пишет музыку к кино. Многие хотят попасть в кино. Конечно, это отнимает много сил и времени. Из моего первого выпуска – Ирина Дубкова, которая работает в консерватории. Ее музыку исполняют также за границей. Есть постоянно интересующиеся ее творчеством люди. Некоторые талантливые, пишущие студенты сейчас находятся не здесь. Моим учеником был Владимир Генин, живущий сейчас в Германии. Он писал очень интересную хоровую музыку. Действительно талантливый музыкант из Таджикистана – Беньямин Юсупов, большой поклонник таджикской народной песни, который живет сейчас в Израиле и востребован там. Есть такой, скажем, с эстрадным уклоном, ученик Юрий Мартынов, брат певца Евгения Мартынова.

– Есть ли среди Ваших учеников те, которые пошли по Вашему пути?

– Вы знаете, поскольку я имею право давать советы, то я, естественно, определенным образом ориентирую студентов по каким-то направлениям. Вот это я, допустим, одобряю. В зависимости от его природной твердости, студент либо устоит против моего влияния, либо поддастся ему в хорошем смысле, т. е. поймет, что я имею в виду, и будет смотреть на вещи примерно такими же глазами. Так бывает. Я никогда не стараюсь ломать никого. Если у студента есть свои представления о том, как должно быть и какую музыку он хочет писать, ну, значит так…

– Как Вы думаете, должен ли композитор менять свой почерк или манеру письма, переходя к новому сочинению?

– Мне кажется, что это само собой должно происходить, т. е. это не перемена почерка или манеры, а нахождение каких-то особых оттенков, нюансов, стиля. Каждое сочинение классиков – наглядный тому пример. Вы не можете взять, скажем, какую-либо часть циклического произведения и поменять или вставить его в другое сочинение: оно будет сопротивляться. По-моему, плохо, когда от сочинения к сочинению ничего не меняется, и одно сочинение становится похожим на другое, и третье, и четвертое и т. д.

– Можете ли Вы назвать важные вехи в своем творчестве?

– Во-первых, было вехой то, когда я из поклонника Прокофьева превратился в поклонника Веберна. Это – веха моего творчества, потому что для меня произошли тогда важные вещи. Потом то, что я расстался с этим направлением – тоже важная веха для меня, потому что я вернулся к тому, чем, вероятно, мне и следовало заниматься. Меня же никто не принуждал идти туда, а потом сюда. Так само получилось, так и должно было быть.

– А какое влияние на Ваше творчество оказала музыка Шостаковича?

– Если Прокофьеву я подражал какое-то время, поскольку сам стиль его привлекал меня, то Шостакович привлекал меня не своим стилем, а скорее духом.

И.А.Серебряный. Портрет композитора Дмитрия Шостаковича. 1976 г.

Хотя квартет, который я написал в годы аспирантуры, имеет явные следы влияния Шостаковича. Примерно в 2000 году я написал для участников конкурса имени Шостаковича квартет памяти композитора. В этом произведении что-то есть от него самого, как мне кажется.

– Кто еще из композиторов, кроме Прокофьева, Веберна и Шостаковича повлияли на Вас?

– Очень сильное влияние на меня оказал Свиридов. Тут я понял то, чего, вероятно, не понимал раньше. Думаю, что его многие не понимают до сих пор. Это – не то, что школа, это – больше, чем школа, это – мировоззрение. Вот это надо понять. Я думаю, что поймут.

– Всегда ли Вы согласны с интерпретацией Вашей музыки?

– Здесь происходят такие вещи: интерпретация часто длится дольше, как это бывало с моим квартетом в Москве или симфонией, исполненной в Лондоне, которые прозвучали на 10 и 15 минут дольше, чем я предполагал. Но в обоих случаях происходило то, что мне всегда нравится: каждая фраза заканчивается с небольшим люфтиком. По-моему, так и должно быть. Часто играют механически – проскакивая через фразы, и поэтому начало и конец фразы идут ровным потоком. А здесь должно быть все как в человеческой речи: у нас голос поднимается и опускается, если фраза заканчивается – Вы обязательно понизите голос. Это – важные оттенки, от которых меняется и темп. И если я слышу свое сочинение совсем не в том темпе, который я себе представлял, но при этом все звучит естественно, то лучше не менять трактовку, потому что так получилось – вот так услышано, так сказано. Ну, и бывают случаи, когда я ничего не могу сказать, потому что я ничего не понимаю в исполнении, потому что оно формальное, или, может быть, даже не формальное, но с такими эмоциями, которые мне не свойственны, которые я не чувствую. В таких случаях я ничего не могу сказать, потому что это – как бы на другом языке.

– Как Вы себя ведете в таких случаях – меняете трактовку, ломаете ее?

– Нет, в таких случаях я сдаюсь. Ну, не получилось… Бывает.

– На своем авторском концерте Вы выступали как пианист…

– Как плохой пианист.

– Используете ли Вы инструмент в процессе работы над фортепианными сочинениями?

– Ну, не только в фортепианных. Я люблю «прощупать» музыку.

– Вы сочиняете за инструментом или пишете без него, а затем проверяете, как звучит произведение?

– И так, и так. Бывает, что звук подсказывает какую-то идею. Начинаешь играть и вдруг – пошло. Так, что пренебрегать этим не надо: гармонию полезно услышать не только внутренним слухом, но и как бы извне.

– Среди Ваших друзей – Эдисон Денисов, Андрей Эшпай. Всегда ли Вы разделяли с Вашими друзьями их идеи, вкусы или Ваши отношения являются в первую очередь человеческой дружбой?

– Что касается А. Эшпая, то у нас достаточно близкие представления о музыке. Так что, у нас и то, и другое. Что касается Э. Денисова, то постепенно мы расходились в музыкальной эстетике, но отношения у нас всю жизнь были очень хорошие. Он был человеком особой закалки и очень суровым в отношении вкуса к той или иной музыки. По-моему, он был мною не доволен. Но это не испортило наших отношений. И так должно быть: музыкальные дела – это одно, а человеческие отношения должны всегда сохраняться. Два моих приятеля и друга – Эдисон Денисов и Михаил Марутаев (мы с ним однокурсники), с которыми я мог совершенно откровенно говорить о том, что я думаю по поводу любого их сочинения, и они, если им не нравилось, говорили мне о моих произведениях. Что касается критики, то, как правило, критики никто не любит из наших друзей. Одно время я как-то любил даже высказать свое мнение на заседаниях секции в союзе композиторов, а потом увидел, что это бессмысленно: каждый убежден в том, что он прав. Может, это и правильно, потому что он слышит внутри себя сто раз свое произведение, а я один раз услышал и что-то сказал, может быть, неверное.

– Андрей Эшпай сказал Вам напутствие в конце своей речи на концерте: он пожелал Вам сочинить то идеальное произведение, о котором мечтает каждый композитор. Каким для Вас является идеальное произведение?

Андрей Эшпай

– Вот тут я воспользуюсь его же словами: «Идеальное сочинение – то, которое мы всю жизнь хотим написать, но не написали». Вот такого сочинения у меня нет.

– Какое из Ваших произведений Вы больше всего любите? Или Ваши произведения для Вас, как родные дети: Вы их всех любите, они все Вам одинаково дороги?

– Вы знаете, тут я могу ответить банально – когда произведение написано, оно уже не такое любимое.

– Да?

– Ну, потому что уже все сказано. Улучшать одно сочинение, конечно, можно всю жизнь, но оно может не стать от этого лучше.

– А есть ли вообще такие композиторы, которые улучшают своё произведение всю жизнь?

– Есть. Я сам улучшал одно свое сочинение, но так и не закончил его.

– Может, это и есть то самое идеальное сочинение?

– Нет, потому что время, которое проходит долго, уже что-то меняет – и в языке, и в представлениях, и в собственном отношении к произведению – и это не украшает сочинение, потому что от этого оно становится менее естественным. Прокофьев говорил, что сочинение надо писать быстро, потому что иначе оно закостеневает, т. е. в нем теряется гибкость и живость и с этим уже трудно бороться. Но бывает и так: начатое сочинение лежит-лежит, а потом что-то доделываешь, – такое, я думаю, всем знакомо… У вас 1000 и один вопрос!

– На самом деле, Вы уже ответили на все мои вопросы. Осталось лишь послесловие: Вы являетесь живой легендой, одним из последних представителей поколения советских композиторов, поскольку советская эпоха кончилась. Как Вы верно заметили, всегда кто-то из композиторов или их бывает несколько, завершают свою эпоху, и это завершение должно быть мощным.

– Быть последним в своей эпохе – почетное дело. Я думаю, что последним в своей эпохе был Бах, потому что он показал ее всю.

Портрет Баха (1746)

Понимаете, это – огромное дело. Во времена Баха многие композиторы писали как Бах, но все-таки не так, как он. Имея с музыкой Баха общее внешнее сходство, музыка современников была лишена той силы, которая и отличает его от них. Эпоху же венских классиков, так же как и эпоху романтиков завершали несколько композиторов.

– Можно ли сказать, что советскую эпоху кто-то из композиторов уже завершил?

– Нет, она еще не завершилась. А. Эшпай, например, продолжает ее. Он делает то, что, в общем, и делал. Многие другие композиторы также продолжают ее традиции в собственном творчестве. Это Стравинскому удавалось так менять свои наряды – сегодня он такой, завтра – другой, но не все так могут и не все так хотят. Скажем, Свиридов, вроде совершенно не менялся, во всяком случае, кардинально. И он сам говорил, что поет свою песню: он считал, что все его творчество – это одна песня, которую он поет всю жизнь. Думаю, что советская музыка еще продолжается, хотя она уже не вызывает такого интереса, как раньше.

– А что сделало Прокофьева и Шостаковича такими важными и крупными фигурами в советской музыке ХХ века?

– Во-первых, их данные. Конечно, особые. Во-вторых, хорошая пропаганда их творчества. Первую симфонию Шостаковича пропагандировал известный дирижер Hиколай Малько. Прокофьев сам играл свои сочинения, как и Рахманинов. Кроме того, Прокофьев и Шостакович оказались в особых обстоятельствах, которые помогли им сразу стать известными. Бывает так, бывает и по-другому: когда композитору надо прожить всю жизнь, и еще потом должно пройти какое-то время, как, например, Мендельсон открыл Баха через сто лет после его смерти. Кажется, нелепее ничего не может быть – Баха надо открывать! Вот и открыли… Жизнь – причудливая штука!

– Спасибо большое, Роман Семёнович, за то, что Вы так много интересного рассказали!

Беседовала с Романом Леденевым Марал Якшиева, декабрь 2006 г.
Источник: old.mosconsv.ru

Публикации