Поэзия Даля

19 марта 2012

Создатель «Толкового словаря живого великорусского языка» Владимир Иванович Даль под псевдонимом Казак Луганский писал сказки, повести, очерки в духе натуральной школы.

Даль, как почти все, начинал со стихов, писал басни и песни, баллады и поэмы. В Морском кадетском корпусе, где он увлекся стихописанием, одним из наставников был князь Сергей Александрович Ширинский-Шихматов, поэт, которого похвалил Кюхельбеккер, а Пушкин назвал скучным пустомелей. Но князь был не только автором высокопарных «песнопений», но и, как вспоминали выпускники корпуса, человеком «высокой добродетели»: жизнь окончил афонским монахом Аникитой. Были в корпусе и другие сочинители.

Поэты и поэзия сопровождали Даля всю жизнь, хотя сам он этой стези с годами все больше сторонился. В 1819 в Николаеве Даль общается с поэтом и моряком, только что, как и он, из гардемаринов ставшим мичманом, Ефимом Зайцевским, чьи дороги поразительно схожи с дорогами героя повести «Мичман Поцелуев». Но, рассказывая о Поцелуеве, Даль рассказывает не только о Зайцевском, но и о себе: «Смарагд Петрович был юноша даровитый, он писал стишки… довольно складно и свободно, даже нередко наобум, вдруг, но гений его был слабосилен; это была обыкновенно одна только вспышка и начатое стихотворение оставалось недоконченным».

Первая же публикация Даля в журнале «Славянин», где тогда же печатался и Зайцевский, начиналась «Отрывком из длинной повести», которая, наверное, так и осталась недоконченной. Сюжет ее строф сказочен, строки прихотливо окликаются внутренней рифмой:

Знаешь конь, удалой? Где над бездной крутой
Палисады с ограды высокой грозят;
Где с чугунных столпов у подъемных мостов
Стоколечные цепи висят в перехват…

Отрывок у деловитого Даля не пропал, четыре строфы его стали «Песней о Могучем царевиче» в «Сказке о Рогволде и Могучане царевичах». В Дерпте, где он сочинил первые сказки Казака Луганского, Даль знакомится и общается с признанными поэтами — Жуковским, Языковым и, видимо, с Воейковым, редактором поместившего его стихи «Славянина». Не говоря уже о том, что среди дерптских студентов стихотворцы были не редкость. Например, рано умерший Андрей Тютчев. С Языковым, бывшим чуть моложе его, Даль сошелся.

Николай Михайлович Языков

Через годы он цитирует в письме строки ставшей знаменитой в Дерпте «Песни» Языкова, написанной в самые последние дни его студенчества: «Да здравствует Марья Петровна, / И ножка, и ручка ея!» Даль и сам пытался сочинять в этом роде:

Трижды ура и нежно любите!
Чистый барыш с обеих сторон,
Если пример вы видеть хотите —
Я не таюсь, я смертельно влюблен!

Возможно, в связи с отъездом на войну вчерашних студентов, и среди них Даля,  написаны Языковым и две другие песни, в одной из которых поэт просил: «…стихов надгробных не пишите, / И мрамора не ставьте надо мной», а в другой призывал: «За Русь святую в бой ужасный, / Под меч судьбины самовластной / Иди и живо умирай!»

С Жуковским, которым Даль восхищался и которому в тогдашних стихах подражал, отношения были сложнее. Певец Светланы не оценил его стихов. Даль навсегда запомнил приговор: «поэтом тебе не быть, брось лучше всего стихи и примись за прозу». Позже поэт не разделил его взглядов на литературный язык. Как выражался Даль — «Жуковский… боялся мужичества».

Но, еще не опубликовав ни строчки, Даль вкусил всю горечь участи сочинителя. В 1823 году он попал под суд и просидел под арестом более полугода «за сочинение пасквилей». Сочинял он или не сочинял вменяемый ему в вину стихотворный «пасквиль», но опаска осталась в нем на всю жизнь, да и властями история эта не забывалась. Первая опубликованная им повесть «Цыганка» открывалась стихотворным посвящением:

Благослови, моя Милета,
С того, где ты витаешь, света
И были и мечты поэта!

Прими, согрей их, чтобы Лета
В волнах, убийственных для света,
Одновесельный челн поэта —

А челн ему и двор и дом —
Не позатерла невским льдом,
Не опрокинула вверх дном!

Далю ясно, что рассчитывать на «челн поэта» не приходится. Стихотворствующие герои в его прозе изображаются сугубо иронически. Серьезных размышлений о поэзии в сочинениях Даля мы не встретим. О поэзии рассуждает герой его неопубликованного и незаконченного «романа в письмах» (1825), но обрывается он авторским почти рифмованным резюме: «Стезя воображения взяла кривое направление». Отец героя его повести «Бедовик» Стахей Лиров (фамилия говорит сама за себя) «писал по заказу просьбы, письма, сделки и договоры, а нередко и стишки вроде следующих:

Офицерик молодой
С нею время препровел…»

Отставной корнет в повести «Савелий Граб», изображенный жалким растяпой в желто-зеленом фраке, — «неукротимый поэт» и пользуется «искусством льстивых лазутчиков своих, акростихов и мадригалов», чтобы ему сдалась некая Улинька. Другой вполне отрицательный герой его, француз Петитом, в конце концов делающийся уездным шутом («Находчивое поколение»), сочиняет басни, чуть ли не предвосхищающие творчество капитана Лебядкина. Вот его басня «Собачка и собака»:

Один маленький собачка с великий злость
Грыз кость.

Большой собака приходил
И маленький собачку спросил:

Маленький собачка, зачем ты с великий злость
Грызешь кость?

Маленький собачка отвечал:
Мне хозяин давал.

То, что его подвигли к сказкам поэты — Жуковский и Пушкин, Даль признается в одной из сказок: «…иной соловьем голосистым щелкает, птицей райской насвистывает, громом по поднебесью раскатывается, песни чудные слагает о Светлане, о Вадиме и поет во стане русских воинов; тот Руслана и Людмилу воспевает и царя Бориса житие слагает — а иной и рад бы в рай, да грехов много, кот и видит молоко, да у кота рыло коротко!» Себя, сказочника, он ставит невысоко: «Не всем в златые струны ударять, баяном-соловьем посвистывать, отголоски накликать громозвучные — были-небылицы прошлых лет не поношены тряпицы, не под лавку след: их-то слогом не кудрявым, буднишным, рассказал я…». В своих сказках, особенно в первых, Даль к месту и не к месту, уходя от сюжета то в ту, то в другую сторону, расцвечивает речь узорочьем русского слова — пословицами, присказками, прибаутками. Перебирает, увлекается.

Но к рифмам Даль оставался неравнодушен. В книге «Солдатские досуги» он зарифмовывает таблицу умножения:

Придет масленица — будет и блин:
Одиножды один — один.

Мастер Самсоныч лапти плесть:
Шестью шесть — тридцать шесть.

Похоже, что Даль был человеком непростым, производившим иногда самое противоречивое впечатление. Некрасов в письме к В.Ф. Одоевскому вспоминал: «…я пришел к Далю, который жил в 8-м, кажется, этаже, просить у него статьи. Я очень запыхался и, может быть, сконфузился. Я был тогда начинающий. Даль мне в просьбе моей отказал; а через несколько дней сказал Тургеневу: «Что за человек Некрасов? Он пришел ко мне пьяный?»… После этого визита, сообщает Некрасов, он и сочинил своего «Филантропа»:

Пишут, как бы свет весь заново
К общей пользе изменить,
А голодного от пьяного
Не умеют отличить…

Несмотря на многолетнее литературное знакомство, Погодин в мае 1848-го записал в дневнике после общения с гостившим у него Далем: «Не приезжал ли он соглядатаем. Что за гадкое время!»

Осторожность Даля, иногда болезненно обостренная, была связана и с историей запрещения его первой книги сказок, когда он провел жуткий день, который называл черным, в третьем отделении, не зная, что ждет его. А позже были неприятности, вызванные публикацией в «Москвитянине» рассказов цикла «Картины из русской жизни». Тогда его начальник Перовский заявил Далю: «Охота тебе писать что-нибудь, кроме бумаг по службе» и предложил: «писать — так не служить, служить — так не писать». Потому не удивляет, что он твердой рукой сжег свои многолетние «Записки», что, устав быть на виду, ушел с влиятельной министерской должности и перебрался из столицы в Нижний Новгород.

Литературные знакомые Даля были и знакомыми Пушкина: Жуковский, Языков, Вельтман, Одоевский. Да и эпоха стояла пушкинская, Даль ей принадлежал. Поэтому Пушкин был рядом с ним на всем писательском поприще — от сказок до Словаря. С Пушкиным у Даля были особенные отношения. С ним он познакомился в конце 1832 года, преподнеся ему «Пяток первый» своих сказок, в 1833-м сопровождал в поездке по Оренбуржью, а потом не отходил от его смертного одра. Сам Даль в рассказах о Пушкине сдержанно-немногословен.

Памятник А.С.Пушкину и В.И.Далю в Оренбурге

Во время оренбургского путешествия, вспоминал Даль, Пушкин «усердно убеждал меня написать роман». Не романы, но лучшие повести Даля написаны преимущественно уже после смерти Пушкина. Да и то, как Пушкин вслушивался в рассказы о Пугачеве, как их записывал, было для спутника его уроком, сказавшимся на многочисленных далевских записях в беспрестанных чиновничьих разъездах, особенно по Оренбуржью. Часть таких записей он включил в циклы «Картин из русского быта», например «Рассказ Верхоланцева о Пугачеве» или рассказы, записанные со слов хивинских пленников. Уже проводив Пушкина, Даль не раз вспоминал эти поездки, вновь оказываясь там, где они побывали вместе, встречаясь с теми же людьми, которые были интересны поэту. В замечательном очерке «Охота на волков» Даль подробно описывает одного из охотников, который так приглянулся Пушкину, что он «прислал ему после своего Пугачева» с надписью: «Тому офицеру, который сравнивал вальдшнепа с Валенштейном».

В рассказе Даля о смерти поэта соединились профессиональное свидетельство медика и лаконичная точность писателя. Последние слова умирающего Пушкина мы знаем от Даля: «Жизнь кончена… Тяжело дышать, давит».

Белинский пылко приветствовал очерки и повести Казака Луганского, называя его первым талантом после Гоголя. Впрочем, в нетерпеливом ожидании нового Гоголя критик не раз увлекался. Обозревая русскую литературу 1845 года, он писал: «В. И. Луганский создал себе особенный род поэзии, в котором у него нет соперников. Этот род можно назвать физиологическим. Повесть с завязкою и развязкою — не в таланте В. И. Луганского, и все его попытки в этом роде замечательны только частностями, отдельными местами, но не целым. В физиологических же очерках разных сословий, он — истинный поэт…»

С начала 60-х годов Далю, все более и более поглощенному работой над «Словарем», уже не до прозы. Он занят главным делом жизни. Самоценная поэзия русского слова, которой он всегда был зачарован и которой преданнейше служил, была выражена им с полнотой и страстью именно в четырех томах словаря. Он и читается как поэзия. Саму суть поэзии Даль увидел в русских пословицах, которые по его поэтическому определению: «стоны и вздохи, плач и рыдания, радость и веселие, горе и утешение в лицах». Он заметил, что пословица «является в мерном или складном виде», притом «в русском размере, в тоническом, как песенном, с известным числом протяжных ударений в стихе, так и сказочном, с рифмою или красным складом». Размышляя о метрике пословиц и ссылаясь на особенность языка, Даль сетует, что «ямбы с хореями, всеми натяжками и неправдами остаются у нас господствующими размерами», и приводит замечательный образец народной поэзии:

Сбил, сколотил — вот колесо;
Сел да поехал — ах, хорошо!
Оглянулся назад —
Одни спицы лежат!

Перестав писать стихи романтического толка, Даль не может оставить опытов в народном духе, пишет раешным стихом дружеские послания. Например, к Пушкину:

Дошли, наконец, благодатные слухи
До степей, которые глухи и сухи…

Или к знакомой даме:

Не забыл я послать вам Языкова и Жуковского,
Послал бы даже Булгарина да Осипа Сенковского,
Да совестно класть их в один кузовок:
Нет в них души, хоть рот и широк…

В 1847 году в «Сыне отечества» он публикует стихотворение «Чернобровая, руса коса», сочувствия у критиков не вызвавшее. Даль в нем хочет быть песенно-народным, но стихи, сводя на нет намерения сочинителя, выдают все неловкости его подражания:

Та изба разукрашена чистой резьбой,
И сидит на коне петушок;
И господские окна широкие в ней,
И оконницы чище стволов.

Из ворот поутру, ввечеру, по зарям
Коромысло по воду идет;
А на том коромысле ведерка висят,
А под тем коромыслом девица идет,

Чернобровая! Руса коса!

Вовремя поняв, что «челн поэта» не для него, Даль так и не смог прожить без него. Тяга к поэзии, чуткость к ней не дали ему пройти мимо удивительных образцов народной поэзии, не только русской, но и казахской, татарской и, в особенности, башкирской. В увлеченности поэзией слова, русской живой речью Даль писал свою прозу, как говорил — с присказками и прибаутками, часто увлекаясь. И. С. Аксаков в письме Тургеневу, замечая, что у Григоровича мужик говорит рязанским наречием, у него, у Тургенева, орловским, находит у Даля «винегрет из всех наречий». Но ведь и «Толковый словарь» Даля в каком-то смысле тот же винегрет. Он и ставил себе такую задачу — собрать и сохранить все рассыпное богатство русской речи. И это ему удалось. Даль всю свою жизнь собирал главное русское богатство, записывая не только слова, но и пословицы, которые успел издать, и сказки, которые передал Афанасьеву, и песни, которые переслал Киреевскому (следуя Пушкину, отправившему тому свою тетрадь с записями песен), и лубки, которые позже издал и описал историк искусств Ровинский. Все это, вместе с лучшими сочинениями Казака Луганского, — его и наше поэтическое наследие. Как и «Толковый словарь великорусского живого языка» — его «нерукотворный памятник».

Автор: Б. Романов

(Статья приводится в сокращении)

Публикации