В дорогу!

21 декабря 2011

Есть спасительное Божье милосердие в том, что мы как будто не видим высоты порога, который переступили, переходя в третье тысячелетие. Но порог от этого, и отдалясь, пока не становится ниже. И драматизм вопросов, поставленных человечеству двумя предшествующими тысячелетиями, не отменяется. Более того, перед христианином они ставятся с ещё обостряющейся требовательностью. В особенности перед христианином «молодым», каков в большинстве, независимо от возраста, сегодняшний русский христианин, пришедший в Церковь не выстраданной дорогой государственной дозволенности.

Это «разрешённое христианство» скоро истощает в поверхностном сознании настоящую глубину Истины и приводит к конформизму с вовсе не христианским по направлению обществом, которое остаётся таковым, даже когда Президент произносит Символ веры вместе со своим народом…

Человек подвергается систематическому, государственно узаконенному растлению всеми видами революций – от научной до сексуальной, растлению такому тотальному и так хорошо вооружённому, что от него уже невозможно укрыться и в храме. Уже и там человек ищет устроиться удобно, забывая, что послан в мир, «яко агнец посреде волков». Вера не перестаёт быть требовательной одинаково и к охранительным силам Церкви, которые хотят загородиться от вопросов века консерватизмом современного старообрядчества («до нас положено, лежи оно так во веки веков»), и к силам либеральным, которые готовы подогнать веру под ложное, необычайно распространённое спекулятивное красноречие о величии государства, тогда как Нагорная проповедь зовёт прежде всего искать Царства Божия, а всё остальное, в том числе национальные и общественные добродетели, приложится.

Сегодняшняя ситуация предоставляет нам, как ни странно это прозвучит, счастливую возможность снова «выбрать христианство», но уже во всеоружии мужественного, не противящегося вере знания, открытого избрания, взвешенного понимания. Нам выпадает возможность «креститься» не волею князя Владимира, а принять крещение «самим», во всей полноте радостной и грозной ответственности. И ещё более счастливая возможность, которой не было у наших отцов, – увидеть колыбельные земли христианства, плоть земли, из которой выросли спасительные плоды нашей веры.

В этом смысле нам только предстоит открытие Турции, которая челночной репутацией заслонила для нас некогда торжествовавшую здесь Византию, а до того – властвовавший на этой земле Рим, а ещё прежде – Грецию…

Каждый день – УРОК

Вообще, похоже, мы не разглядели эту страну с репутацией оптовой поставщицы ширпотреба или в лучшем случае изгнаннической «русской столицы» пореволюционных лет. Как будто русский человек дальше Константинополя не заглядывал и слыхом не слыхал, что это земля не одних Константина и Елены и святой Софии, а родина самой нашей веры.

Ну, положим, дома об этом и немудрено не знать – мы все в Церкви больше дети предания, чем школьного знания, домашнего благочестия, нежели богословия. Но там-то, там, когда всё – открытие, когда каждый шаг – научение зоркости: ведь там всё – первый день, всё – начало!

Место казни апостола Филиппа в Иераполисе

И как же неожиданно много открывается тебе в малых, сметённых временем городах, как приближается, «воплощается» евангельская история и апостольские «Деяния» и как вразумляюще и остерегающе для ума всё, что ты увидишь. В Антиохии Писидийской, где пламень проповеди апостола Павла явился впервые, храм плодородной Кибелы зримо обнимается и поглощается храмом Августа. Когда же приходит пора христианства, уже церковь Павла встаёт в колоннаде Августова храма, чтобы противостать и Кибеле, и Августу, не разглядев в горячем движении времени, что Церковь Христова не соревнуется с предшественниками, а зовёт иное небо и иную землю. И вот теперь колонны трёх храмов смешались в горькой пыли в одно тленное тело.

Эта же мысль будет мешать тебе в Иераполисе, в храме апостола Филиппа.

Храм этот так высоко, так отдельно парит над Иераполисом, над чёрными кипарисами, окружившими внизу гробницы, как «остров мёртвых» Беклина, что никак не укоришь его в посягательстве на землю чужих богов.

Иераполис. Руины христианского храма (V в.) на предполагаемом месте казни апостола Филиппа

Но всё-таки, Бог знает как, сразу видишь, что он помнит о городе внизу, о его имперском размахе, и догадываешься, что его «прихожане» (ещё не ведавшие этого понятия) были детьми этой властной традиции и они не приняли бы бедного храма и не позволили бы только принятому ими Спасителю уступить артемидам и аполлонам в красоте и мощи парадного облика.

И, наверное, они и сами не сразу смогли бы объяснить, почему они, стоявшие здесь с благодарностью, предают своего вчерашнего учителя и по первому разрешающему слову Веспасиана гонят и убивают апостола. Да потому, что кровь ещё текла мерно и тяжело, как у Суллы или Помпея, и искала земных побед. И даже в том, каким образом гонят эти римские провинциалы учеников Филиппа, видна ещё дикая молодость жестокости и коварства. Мучители и тут будут искать театра, искать «зрелищ» и будут «отважно» входить в грозную, запертую для горожан пещеру, где испытывалась «правота свидетельства» (если прав – выйдешь живой, если нет – останешься там). «Отвага» была труслива, ибо, входя в эту природную «газовую камеру», они, зная, что их там ждёт, закрывали за дверью лицо приготовленной маской и выходили невредимыми. А ученики Его были беззащитны, не зная о тайне пещеры, и оставались там.

Как было после этого не ликовать «исповедникам» Аполлона и Зевса! Мы подойдём потом к этой пещере, взятой в решётку, и увидим, как точится изнутри вода и в лужицах, сверкающих в утреннем солнце, лежат воробьи и синицы, испившие этой мёртвой воды, – история на минуту поднимает веки, и взгляд её тяжек.

А в Лаодикии («И Ангелу Лаодикийской Церкви напиши… ты говоришь: «я богат и разбогател и ни в чём не имею нужды» и не знаешь, что ты несчастен и жалок, и нищ, и слеп, и наг…») уже ничего не высится над горизонтом. И только выветривается и крошится от зноя театр, и поглощается песком Веспасианов стадион и гимнасий Адриана, да проходит несколько державных шагов аркада акведука. И ничего – от «ни горячей, ни холодной» Церкви, которую (в пору палящей веры в завтрашнее живое возвращение Спасителя) уже корил апостол, суля Господними устами извергнуть её из уст за расслабленность веры. Пустыня, не раз вспаханное поле, на котором что ни камень, то осколок мраморной облицовки, то ручка амфоры, то ступень форума, и где-то здесь и бедные камни извергнутой Лаодикийской Церкви, – поле, засеянное историей, на котором всходит одно забвение.

Их хочется описать все, потому что они, кажется, для того и сбереглись, чтобы мы услышали их урок. В одном месте проглядишь, в другом всё равно прозреешь.

В Эфесе, с его царственными тенями Александра и Лиссимаха, с памятью о Гераклите и Фалесе, учивших здесь, с храмом Артемиды, на который посягнул Герострат, кричавший в горящей ночи своё имя, чтобы хоть так не пропасть из истории (так разожгла империя в своих гражданах обезумевшее честолюбие), ты с гордостью и беспокойством отмечаешь, что церковь апостола Иоанна занимала 110 метров в длину. А церковь Девы Марии и вовсе 260.

Руины храма Девы Марии в Эфесе

Ромеи всё оставались римлянами, и христианские императоры всё императоры, чтобы в размахе достичь небес. И теперь великие камни христианских базилик сравнялись в археологическом своде и музейной памяти паломника с камнями храма Сераписа и гонителя христиан Домициана, с камнями ворот Геракла и библиотеки Цельса.

Нам удалось послужить молебен в храме Девы Марии, использовав вместо престола стоящий в алтаре остаток колонны. Солнце сияло, святая вода сверкала алмазной россыпью, было счастливо и звонко в душе, и хотелось побыть подольше в этом согласном свете души и дня, дождаться, когда дрогнет сердце от прямого отзыва стен, видевших отцов Третьего Собора, отстоявших в Деве Марии Богородицу от ереси Нестория и помнивших твёрдого епископа Марка, в одиночестве устоявшего против Флорентийской унии и удержавшего Церковь. Для этого только не надо было оглядываться на эти 260 метров, теряющихся вдали. На этот осыпавшийся мир святых камней, который нельзя было покрыть никаким голосом, а можно было только обойти и огладить с прозревающей любовью и укрепляющимся пониманием, что величие и величина не только не совпадающие, а часто и противоположные понятия.

Это особенно было наглядно в Сардисе («И Ангелу Сардийской Церкви напиши…»), где рядом с храмом неизменной Артемиды первые христиане построили малую византийскую церковь самого русского человеческого вида и объёма, и это чудесное соседство уже не страшило и не унижало их, а лучше всего давало почувствовать счастье и победу Христовой бедности над самоуверенной гордостью земного владычества.

И не зря здесь было так хорошо открыть Апокалипсис на сардийской странице и прочитать: «Впрочем, у тебя в Сардисе есть несколько человек, которые не осквернили одежд своих и будут ходить со мною в белых одеждах, ибо они достойны…» Этот малый храм, очевидно, вмещал эти «несколько человек», и оттого в нём так легко было тотчас почувствовать себя дома. И больше уж ни в Пергаме, ни в Филадельфии с их страшными стенами, вызывающими в памяти безумные «тюрьмы» и «замки» Пиранези с их кирпичной агрессивной циклопической мощью, норовящей даже в руинах раздавить землю своей тяжестью (как страшное заслоняющее мир слово «тут», которое норовит навсегда загородиться от пугающего света слова «там»), – нигде не почувствуешь этого домашнего отзвука, этого родного привета подлинной Православной Церкви.

Там, в Филадельфии, ангел говорил о власти над язычниками и что они «как сосуды глиняные сокрушатся», но сокрушатся только теми, «кто побеждает и соблюдает дела Мои до конца». Только кто их соблюдает? И вот римские и византийские руины упираются в небо страшными немыми каменными воплями о помиловании, а рядом весело играет огнями по случаю рамадана мечеть, и тянутся на крик муэдзина женщины, которым рамадан открывает двери вместе с мужчинами. И никто из них привычно «не видит» этих ужасающих руин. Как «не видят» их в шумном, бегущем, снующем, кричащем Пергаме, где мусульмане моют ноги перед входом в мечеть из кранов, вставленных в римские и византийские мраморы, приспособив под мечеть часть храма.

Куда, куда канула великая слава и могущественное Слово, которые вековечнее камня и железа? Как могло оно выветриться скорее мраморов Рима и Греции, словно не здесь родилась Церковь, обнимающая сегодня половину мира? Не оттого ли, что она прошла здесь самое тяжёлое искушение соревнованием с земными религиями, расточив в противостоянии своё высшее небесное, не в камне хранящееся существо, повредив самое дорогое – целостное тело Церкви, подставив его под удар политических притязаний, хотя бы внешне одетых в форму религии, что уже было видно на Эфесском же, но уже «разбойничьем» Соборе, так и не утвердившемся в качестве Вселенского, но уже понуждавшем солдат окружать храм во избежание столкновений.

В Никее как ещё вздрагивает сердце при виде такой же по-человечески, «по-русски» родной Софии, где на Первом Соборе начинал складываться Символ веры, а на последнем нам возвращалось иконопочитание. Как тотчас вспоминаешь здесь родные Софии – полоцкую, киевскую, новгородскую!

Как с удивлением видишь – вот какое православие мы принимали! Эту строгую мерность, эту возвышенную ясность и чистоту, эту царственную гармонию, которые так слышны ещё в древних храмах Новгорода и Владимира. А эту праматерь наших храмов обегает хоровод магазинчиков, перекрикивающихся вывесками: купи, купи, купи! А храм уже на три-четыре метра ниже городка, и крик вывесок летит прямо в храмовые окна, в покойную тишину, хранящую память о днях, когда император Константин при открытии Первого Собора читал здесь царственные Вергилиевы строфы, предуказующие рождение Богомладенца…

Площадь вокруг Софии декорирована цветами и фонтанами, и старые мраморы, где с одного светит крылами серафим, а с другого взывает к памяти греческое, тотчас читаемое «Христос, Христос», уже служат только украшением, садовой «скульптурой». Дети катаются на велосипедах вокруг и ждут нечаянного туриста – не перепадёт ли чего. А в храме никого, кроме смотрителя, и нам опять можно послужить молебен и помянуть и «нашего» Николу, и других отцов Вселенских Соборов, боровшихся здесь за каждое слово и букву с сознанием, что «Слово – плоть бысть» и малейшее расширение толкования торит широкий путь погибели. А если бы, думаешь, жизнь не прерывалась, если бы единственная фреска «Деисис» всё была на должной высоте, а не уходила в «культурный слой» (теперь, чтобы рассмотреть её, надо становиться на колени), если бы престол всё был престолом и не надо было искать его место на земле, куда бы положить крест, как могущественно твёрд и покоен был бы человек, как крепил бы его сам воздух этого великого Богодухновенного храма, давшего христианскому миру незыблемое основание, но в своих стенах уже не слышащего Символа веры и не украшенного спасёнными им для мира иконами.

Слава Богу, нет в нём больше мечети. Минарет пал при одном из землетрясений, и мусульмане сочли это указующим знаком и ушли из храма. Милосердное время выветрило чужой воздух, но ещё не возвратило стенам родной памяти, и они ещё горько немы. Храм стоит непрерывной молитвой, а без неё он только дитя прошлого, след истории, а не знак вечности, словно уходит из него небо, опускается купол, и надо напрягать столь чуждое Богу воображение, чтобы камень перестал быть камнем и исполнился света и живого тепла.

Источник: n-i-r.su

Публикации