На родине святителя Николая

23 декабря 2011

Мы ехали побыть в Мирах Ликийских, помолиться, если удастся, у опустевшей гробницы святителя Николая, освятить свои иконы на престоле его храма, навестить город его детства, а Турция сама заторопилась показать и другие святыни, родные православному сердцу, чтобы даже глухой расслышал, наконец, о чём они напоминают и от чего остерегают.

Конечно, вначале мы и устремились в Миры, и, слава Богу, нам разрешили послужить там, и путешествовавший с нами молодой русский батюшка отец Валентин оставался там два дня, не покидая храма и ночью в молебнах, акафистах, обедницах. Я разделил с ним малую часть этих служб и вряд ли сумею передать это смятенное чувство радости и горечи, благодарности и печали. Мы скликали в молебнах всех родных и близких, живых и мёртвых, чтобы вместе встать в этих колыбельных стенах, заполнить этот немой простор, напомнить этой выси, этому амфитеатру горнего места, этим ничего не поддерживающим колоннам полтора столетия назад звучавшую здесь русскую молитву, когда княгиня Голицына выкупила эту землю, надеясь укрепить здесь русскую общину. Но близилась турецкая война, грамотные здешние идеологи услышали горячий голос русского славянофильства, звавшего крест на святую Софию, и поторопились расторгнуть договор, отговорившись некачественной реставрацией храма.

Храм в Мирах Ликийских

Шестого декабря, в день памяти святителя, в храме служили литургию православные греки. И мы, не боясь разойтись в языке, потихоньку пели с ними по-своему «Правило веры» и такой чудно слышный здесь кондак «В Мирех, святе, священнодействователь показался еси…», и теплили свои свечи у гробницы, чей мрамор был осыпан цветами и где читали на разных языках акафисты и молились о своих горестях, норовя коснуться гробницы ладонью или лицом, одинаково печальные на всех концах земли женщины.

Греки служили сноровисто и привычно, не смущаясь набившихся в неограждённый алтарь телевизионных операторов, пытавшихся на «Верую» заглянуть и под «воздух», чтобы подсмотреть таинство пресуществления даров. Малый хор пел с непривычной переливной гортанностью, и поневоле вспоминались муэдзины – южная кровь и вековое соседство диктуют близкие гармонии. Мы видели эту греческую общину накануне.

Приехали к ночи посмотреть руины некогда великого Олимпоса. Там гора уже не одно тысячелетие поражает пробивающимися из скалы «олимпийскими» огнями. Там посреди подступающего к морю леса, как снесённые ураганом деревья, валяются беломраморные колонны храмов и мешаются с камнем гор осыпающиеся ступени театра и форума. Ещё сотня лет, и они станут с природой одним телом – «земля еси и в землю отыдеши».

Руины Олимпоса

А на берегу, на урезе волн вдруг увидели под скалой небольшую группу людей. Свечи горели в руках и на камнях, выхватывая из тьмы то рукав золотой ризы, то навершие епископского посоха, то край образа. Молитвы за шумом моря слышно не было. Когда мы подошли, служба уже кончилась. Епископ благословлял всех освящённым хлебом.

Мне было легко подойти под благословение, потому что это родная материнская Православная Церковь. И епископ не смутился чужим общине человеком. Ему было довольно, что «ортодокс», что «руссо». Были с ними и образ святителя, и частица мощей. Они молились здесь, под скалой, недалеко от руин церкви, затянутой лавром до того, что уже не найти алтаря, и срывали по веточке в воспоминание о славном Олимпосе, о былом величии, о своём храме, бывшем под попечительством святителя. И торопились к автобусу. Так что в Мирах мы уже кивали друг другу как «старые знакомые».

Служба отошла… Собрали иконы, сложили облачение, кто-то из священства уже потянулся к мобильному телефону. Храм опять на год оставался в руках археологов и туристов да, даст Бог, редких случайных православных священников (скорее, из тех же греков), кто сочтёт святым долгом, как наш батюшка, послужить молебен и удержать здесь эхо молитвы подольше. А мы, на минуту взглянув на прекрасный римский театр и на устремляющиеся над ним, как последний небесный ряд зрителей, несчётные гробницы некрополя (и из последнего приюта римлянин хотел досмотреть гордые представления своих лицедеев), ехали в маленькую приморскую Патару, где святитель Николай родился и вырос.

Обточенные временем серые камни в колючих кустарниках, сквозь которые не пройти метра, не изорвав себя в клочья, – как черепа и кости культуры, как останки какого-то людоедского пира времени, дикая старость земли, почти ветхость, но, как бывает в стариках, за рубцами морщин и страшной географией лица – какая-то глубокая, уже невыразимая словом мысль, как грозная загадка, которую ты разгадаешь или такой же ветхостью лет, или самой смертью. И так пойдёт до самой Патары – стада коз при дороге – чёрных с витыми рогами в стороны и в походке чем-то неуловимо напоминающих турчанок – будто в таких же шароварах идут. Малые пятачки полей с носовой платок, разнящихся от не полей только тем, что камень на них мельче, – борьба за жизнь, а не поле. Тут же хижина пастуха, корова, непременно одинокая маслинка посреди этого платка земли, чтобы ещё украсить её. Горы всё выше, автобус почти переламывается пополам – так круты ежеминутные повороты – роскошные бухты в островах – вон тот уже греческий – Милес, но мы едем всё дальше и оставляем его за собой. Сосны на камнях размером в ладонь или от силы до колена, но им по сотне лет – тоже бьются за жизнь. Тарелка антенны в деревне соседствует с гробницей времён Веспасиана.

Время сгустилось в медовую тяжесть. В деревнях заготовляют дрова – самшит, эвкалипт, оливу – всего понемногу, благо и зима недолга. Здесь не знают, что такое снег и температуры ниже 15 градусов тепла.

Древний храм в Патаре

Патара встречает гробницами и Триумфальной аркой времён Тиберия или Траяна, через которую проходили апостол Павел и дядюшка святителя Николая, заметивший в ещё юном племяннике свет и целомудрие и поставивший его в пресвитеры со словами: «…вижу новое солнце, восходящее над концами земли, которое явится утешением для всех печальных. Блаженно стадо, которое удостоится такого пастыря». Храм, где, может быть, совершалось это поставление, был неподалёку от Траяновой арки. Сейчас его руины ещё доживают потерявшие счёт века при дороге, ведущей к морю мимо Веспасиановых бань и Адриановых складов, утопая в жалящих, колющих, рвущих в клочки терниев, продравшись через которые увидишь колонны и капители, медленно поглощаемые землёй и кустарником.

Каждый черепок под ногами, каждый обломок мрамора глядит сверстником святителя, и рука сама тянется поднять их, но молодой археолог предупреждает не трогать. «Мы тоже любим Патару и святого Николая. И всему ещё придёт время». Отец Валентин с сожалением возвращает камни на свои места. А я думаю: что дороже – наука, разумная бережность археологии, нумерующей каждый камень, чтобы потом выставить его в мёртвых витринах музеев вечного прошлого, или порыв верующего человека, который на этом увезённом камне созиждет церковь и наполнит её духом и жизнью и устремлением в будущее?

Дорога через руины Патары

На агоре как раз лучше всего видишь результаты археологической «бухгалтерии»: камни времён Александра Великого и Птолемея поставлены в стены вверх ногами – не то по равнодушию, не то в историческую отместку, коровы раскладывают свои лепёшки на исчерченные торжественной латынью мраморы, а сама агора уходит в болото, и там нежатся в тёплой воде тритоны и оскальзываются с поверженных колонн лягушки.

А сердце всё равно торопится обнять эти выглаженные тысячелетиями камни, потому что, не видя за что ещё уцепиться воображением, и здесь рисует святителя, торопящегося ночью спасать от бесчестия дочерей несчастного отца, подбрасывая им деньги, чтобы эти патарские девушки могли выйти замуж.

И католическая, и православная иконография особенно любят это неоспоримое предание и пишут в каждой картине и образе. Ну, у нас понятно – всяк вспомнит своего Николу, потому что он глядел из каждого красного угла от дворца до нищей хижины. Но и у католиков. У Джентиле да Фабиано святитель молод и ловок и бросает золотые шары в окно девичьей спальни, привстав на какие-то ящики. И он так же юн и неузнаваем у Беато Анжелико, когда кладёт уже не шары, а кошельки трём спящим в одной постели девушкам, рядом с которыми сидя дремлет няня или служанка. (Вообще, Никола нежно любим итальянцами треченто – он в полном католическом епископском облачении у Джотто даже печалится у Распятия вместе с Девой Марией и Иоанном. И его наперебой пишут Марио ди Нардо, и Бернардо Дадди, и Паоло Венециано.) А у Тициана он хоть и в том же католическом облачении в «Мадонне ди Сан Николо деи Фрари», но уже вполне «наш», таков, каким его принято писать по нашим лицевым подлинникам, – «взлыз, плешив, на плеши мало кудерец». И он таким и ходит в клеймах великих русских икон древнего письма по агоре Патары на добрые свои дела, потому что «священный реализм» мудрее реализма житейского и знает, что правда не в фотографии лет, а в истинствовании, в том, что «образы суть… вещание добродетелей, изъявление крепости, мертвых возживление, хвалы и славы бессмертие».

Он таким и приехал с нами на свою родину в освящённых отцом Валентином в ночной службе сегодняшних патриархийных иконах, которые мы предполагали дарить и здесь, в Турции, и домой увезти от святительского престола. И в старом медном литом образе XVIII века, который я захватил из дому с тою же целью – побыть с этим образом на родине Николы и потом чаще делить с ним воспоминания о Патаре и Мирах. Ну и, может, не без той мысли, чтобы святитель «лучше слышал» малые мои домашние просьбы о «крепости и возживлении». Потому что как ни знай умом, что образ не есть сам Никола, а только дорога к нему, напоминание о первообразе, опора души, не достигающей полноты без помощи воображения, а всё-таки никуда своего простодушного язычества не денешь и непременно поймаешь себя на том, что просишь помощи у иконы, у этого именно образа, и кажется, иногда, порой просто подольщаешься к нему.

И я рад, что мы съездили вместе и что медный мой образ всё хранит на себе тепло вечернего солнца. И я вижу за ним и руины храма в неистовых самозащитных терниях, и Веспасиановы бани, и перевёрнутые камни агоры, и горячую стерню сжатого поля, и вполне «русских» коз, норовящих боднуть тебя в ответ на слишком смелые похлопывания по бокам.

И всё слышу, как отец Валентин, преклонив колена на патарском песке у моря, доверчиво просит святителя помочь России в тяжёлый её час, говорит о любви к нему в русском сердце, и видно, что явственно слышит здесь его присутствие.
Конечно, театры, гробницы, бани веспасиановых времён и арка времён Траяна выходят к приезжему человеку первыми. А базилику византийскую даже не всякий гид покажет, хотя она тут же при дороге, да к ней не подойти – колючие кустарники со страшными шипами затянули храм и берегут от праздного человека до времени, пока дойдут у археологов руки (как всегда, после театров и бань) и до него. Но русского человека, конечно, не удержишь. Мы забираемся внутрь, где уже просто не продраться, где обломки колонн и капителей, фризов и сводов как пали под ударами стихии и истории, так и лежат в терновом венце всякая на своём месте – только подними. И батюшка тотчас уверяет себя, что именно здесь служил дядя святителя и что сам Николай мальчиком здесь же нёс послушание чтеца, и радостно поет «Величание». Что-то в этом одиноком прославлении было родное, наше, из недавней поры нашей Церкви, когда мы сами себе были языческим Римом на месте «Третьего Рима» и сами себе варварами, сеющими руины на месте святилищ, и так же одинокие священники пели иногда среди волчцов и терний сопротивляющееся смерти «Величание». Как бы хотелось, чтобы и здесь понемногу христианские святыни не то что выходили вперёд, а хоть не очень отставали при воскрешении от терм и стадионов, палестр и бань. Это могло быть, когда бы русские паломники помнили, что это земля их славы, их предания, их веры, их небесных покровителей и учителей.

А то ведь вот гиды жалуются, что как узнает русский турист, что там, куда его зовут, нет ни пляжей, ни развлечений, а есть только великие памятники и византийские храмы, так и не едет. Скучно ему. «Дома на руины насмотрелся», – говорит.

Источник: n-i-r.su

Публикации