Русская школа живописи (часть 4)

19 декабря 2011

«… Предыдущая часть

Эпоха романтизма

3 – Карикатурный портрет

Рядом с Кипренским следует назвать поляка Орловского (1777-1832), переселившегося, после целого ряда похождений, как-то: дуэли, бегства с труппой фокусников, службы рядовым солдатом и проч., в начале XIX века в Петербург и нашедшего себе здесь многочисленных покровителей и поклонников. Ученик одного из лучших французских рисовальщиков XVIII века – жившего в Варшаве Норблена де ла Гурдена, Орловский, однако, решительно порвал со связями изящного искусства фрагонаровского порядка. Он бросился на карикатуры, чудаческие выдумки, неутомимое зарисовывание всего, что только ни попадалось самого уродливого ему на глаза. Le beau – c’est le laid, кажется, было поставлено им в девиз задолго до того, как эти слова были взяты на знамя “Jeune France”. Однако нельзя судить об Орловском по его картинам. Огромное большинство их – вялые этюды с натуры, исполненные с рабской подражательностью Поттеру и Вауверману, в угоду меценатам, желавшим иметь образчики живописи нашего “русского Ваувермана”.

А. Орловский. Бега на Неве (акварель). 1814

Настоящий Орловский проявился только рисунках и набросках, акварелях, гуашах и пастелях. Положим, в них он очень неровен. И между ними попадаются вялые, шаблонные пейзажи, грубые и тривиальные пошады и прочее. Но если отбросить все это наносное, то найдется на невероятную массу его вещей и немало таких, в которых Орловский предстал со всеми своими увлечениями и симпатиями, во всей своей авантюристской хлесткости, не то шарлатаном, не то шутом и все же всегда истинным поэтом и художником. Здесь встретятся и карикатуры на чопорность павловских порядков, и трунение над увядшим величием века Екатерины, масса (задолго до Декана) всяких восточных типов и просто всякие штуки, исполненные самыми необычайными способами; здесь же попадутся и героические портреты деятелей александровской эпопеи, сцены из шекспировских трагедий, эффектные пейзажи, бешеные схватки и баталии. По технике многие из этих вещей выдерживают сравнение с рисунками старых мастеров. Быть может, и Орловскому помешало развернуться во всем блеске непонимание окружающего его общества, охотно прощавшего ему всякое занятное “баловство” на бумаге, но никогда бы не допустившего, что это баловство имеет серьезное, художественное значение – гораздо большее, во всяком случае, нежели всякие академические упражнения в благородном стиле или добросовестные и робкие плагиаты с голландских “кабинетных” картин.

Рядом с Кипренским называют обыкновенно еще Тропинина – действительно лучшего после Кипренского портретиста начала XIX века; однако прозвище “русского Грёза”, полученное Тропининым, достаточно ясно указывает, как мало общего между этими мастерами.

В.А. Тропинин. Женщина в окне (Казначейша). 1841

Тропинин (1776-1857), крепостной графа Моркова, был освобожден лишь в зрелых годах, за границей он не был, всю жизнь провел в нужде, почти в уединении, чуждаясь своей малокультурной среды и не принятый в лучшем обществе. Ученик самого неровного из русских художников – Щукина, он заимствовал у него “приятность” колорита и мягкость письма, заставляющие в Тропинине видеть наследника школы XVIII века; но Щукин не мог дать ему ни выдержки, ни твердых знаний.

В. Тропинин. Портрет сына художника. 1818

С Грёзом Тропинин имеет общее как в выборе юных сентиментально-хорошеньких головок, так и в сочной, спокойной гамме красок. К несчастью, впоследствии Тропинин переменил эту манеру на жесткое и гладкое выписывание, пришедшееся, впрочем, более по вкусу его главным покровителям – московскому купечеству. Впрочем, в бытовом, костюмном отношении как раз портреты 30-х и 40-х годов имеют большое значение, а по меткости характеристик многие из них первоклассного достоинства. В своих портретах жанрового характера Тропинин имеет нечто общее с Венециановым. Его “цветочницы”, “кружевницы” и прочие иллюстрации жизни “московских гризеток” полны мещанской наивности, но в то же время они не лишены характерности и трогательности, как единственные, правда, очень слабые, побеги у нас той своеобразной отрасли романтики, которая дала во Франции Беранже и Мюрже.

В. А. Тропинин. Графиня Зубова. 1834

4 – Талант Брюллова

Кипренского и Орловского можно считать предтечами русского романтизма в живописи. Роль своего рода Делакруа сыграл в русской живописи художник следующего за ними поколения – Карл Брюллов, еще в Академии обнаруживший почти гениальные способности и еще до поездки за границу обративший на себя внимание знатоков.

К. П. Брюллов. Портрет А. Н. Струговщикова. 1840

Положим, причислять Брюллова к истинным романтикам можно лишь с натяжкой. В нем слишком глубоко внедрились прецепты академической школы, да и по натуре он был слишком внешним и легкомысленным человеком. Однако круг затронутых им сюжетов, его собственная жизнь, прожженная им в каком-то вакхическом вихре, его порывы уйти от житейской прозы в сферу вечной славы и высоких идей, его приятельские отношения с лучшими из наших поэтов, наконец, его стихийное влечение к самым диким красочным эффектам заставляют нас считать Брюллова представителем того же течения европейского искусства, которое дало в западной живописи Жерико, Делакруа, Декана и многих других. К сожалению, огромный талант Брюллова не нашел себе полного развития в русской Академии и в русском обществе, а пребывание в Риме, чрезмерная высокомерность собственной натуры (и вследствие того недостаточно вдумчивое отношение к окружающему) лишили Брюллова возможности развиться вполне и дать истинно жизненное, всемирно значительное и вечно прекрасное творчество. Для французов показалось бы даже странным, что мы причисляем Брюллова к романтикам. Они скорее отнесли бы его к породе художников вроде Энгра или даже Делароша, Конье и Галле, так как, действительно, с этими мастерами наш “гениальный” juste-milleieu Брюллов имел слишком много общего, как в сюжетах, так и во всех своих слишком внешних технических приемах.

К. Брюллов. Портрет А.А. Олениной. 1839

Карл Брюллов (1799-1852), сын виртуозного резчика екатерининских времен, рос хилым и жалким ребенком, но уже в детстве обнаружил замечательный дар к рисованию. Отец, не жалея его, усиленно развивал этот дар, заставляя маленького Карла постоянно изучать натуру, строго наказывая его за лень или ошибки. Немудрено, что, пройдя такую суровую приготовительную школу, Брюллов быстро перегнал своих сверстников в Академии и заслужил восторг всего академического ареопага. Его непосредственный наставник Андрей Иванов даже приобрел на свои трудовые деньги программу Брюллова: “Нарцисс, смотрящийся в воду” – картину еще вполне академического типа, в своей аллегоричности не лишенную даже жеманности XVIII века.

К.П. Брюллов. Графиня Ю.П. Самойлова с воспитанницей и арапченком. 1832-1834

В Италии, куда его послало на свой счет только что народившееся Общество поощрения художников, Брюллов явился вполне готовым мастером, но далеко не развитым человеком. Шаблонный эстетизм, преподанный русской Академией и вмещавший в себе одинаковое поклонение как перед антиками, так и перед болонцами, заслонял от него живую действительность. Он не пошел далее того, что давали ему натурщицы Piazza di Spagna.

Он не почувствовал всей глупости той розовенькой и приторной, до известной степени приятной, но и не лишенной пошлости идеализации, благодаря которой итальянская жизнь в глазах туристов исключительно представлялась как бы иллюстрацией любимых опер, канцонетт и романсов. Целый ряд его композиций из итальянской жизни по смыслу ничем не отличаются от альбомных и кипсекных банальностей, которые сотнями поставлялись специалистами по изображению “счастливой Италии”. Одновременно с этим, однако, его мучили честолюбивые замыслы, и он не переставая кидался от одной темы к другой, желая заслужить возложенные на его гениальность надежды.

К.П. Брюллов. Последний день Помпеи. 1833

Лишь восемь лет после его приезда в Италию он напал на сюжет, увлекший его и позволивший ему создать это ожиданное грандиозное творение. На мысль написать “Помпею” его натолкнуло посещение развалин погибшего города и одновременно виденная им в Неаполе опера “Il ultimo giorno di Pompei” забытого ныне Пачини. Через три года шедевр Брюллова был окончен, и, естественно, он отразил на себе все недостатки, как самого Брюллова, так в особенности его воспитания. Картина вышла чрезвычайно эффектная, полная разумной подстроенности, но театральная, поверхностная и даже довольно безвкусная…

Следующая часть …»

Публикации