Русская школа живописи (часть 5)

7 февраля 2012

«… Предыдущая часть

Александр Андреевич Иванов (1806-1858)

1 – Истинный романтик.

Александр Иванов в известном отношении также принадлежит к романтизму. Как личность необычайно серьезная, с истинно мистическим складом души, одаренная глубоким даром проникновения, – он заслуживает несравненно более, нежели крикливый Брюллов и поверхностный Бруни, быть зачисленным в почетный легион истинных романтиков. Его художественное миросозерцание, бесспорно, в значительной степени сложилось под влиянием романтического искусства Овербека и мистической проповеди Гоголя. Тем не менее и Иванова нельзя считать за настоящего представителя романтизма. Отчасти он не дорос до него, отчасти же перерос. Во всем том, что сделано им, он остался в слишком большой зависимости от рассудочности и условности классицизма, во всем том, что он желал сделать и что он наполовину уже заготовил к совершению, он бесконечно далеко ушел от всего романтизма и единственный из русских художников приблизился к великим представителям русской мысли в литературе: к славянофилам, к Гоголю, отчасти даже к Достоевскому, оставаясь, впрочем, вполне независимым от литературы, вполне художником.

А.А. Иванов. Явление Христа народу. 1837-57

Раздвоенность художественной личности Иванова вполне объясняется его воспитанием. Сын того сурового классика Андрея Иванова, отданного в Академию из воспитательного дома и превращенного там мало-помалу в самого образцового профессора, Александр Иванов всю свою молодость провел в удушливой атмосфере академической схоластики. Мало того – самая эта классическая система в строгой, мещански- порядочной семье его получила особый казенно-незыблемый и чересчур узкий характер. Серые сумерки дома и серые сумерки в школе – вот как складывалась жизнь Иванова до поездки за границу. Обществу поощрения художников принадлежит честь спасения великого русского мастера. Только что утешенное эффектными успехами первых своих пенсионеров – братьев Брюлловых, Общество решилось послать на свой счет в Рим и Иванова, и в 1831 году Иванов покинул родную страну, куда ему было суждено вернуться лишь за месяц до своей кончины. Настоящий Иванов проснулся и развился за границей, где он прожил более 25 лет.

Однако первое время и за границей Иванов не мог найти себя. Напротив того, Рим чуть было не сбил его окончательно с толку, ибо именно в Риме доживал свой век дряхлый классицизм, там же издавна селилась интернациональная колония художников, угодничавшая всему безвкусию и банальности бесконечно сменяющихся туристов. Брюллов, энергичный, своенравный и вполне культурный человек, умный, прекрасно образованный Бруни могли частью этим заразиться, но все же не потонуть в процветавшей в Риме пошлости и рутине. Иванову же в сильной степени угрожало последнее, но его спасла собственная, если и не особенно бодрая и живая, то, во всяком случае, глубокая, сосредоточенная натура, тяготившаяся повторением задов классицизма, а также, в значительной степени, знакомство с таким искренним и серьезным художником, как Овербек. Овербек указал Иванову на пути, выведшие его из тисков академической формулы, но Иванов, попав на эти пути, оставил своего ментора далеко за собой и приблизился к тем откровениям Тайны, до которых несколько ограниченному, запутавшемуся в католическом ханжестве Овербеку было как до неба.

А.А. Иванов. Авраам, принимающий трех странников. Из Библейских эскизов. 1850-е гг

К сожалению, Иванов нашел себя вполне лишь в самые последние годы, и истинный Иванов, грандиозный и прекрасный художник, известен нам лишь из его эскизов к Священному писанию, разработать которые в огромные картины он собирался по своем возвращении на родину. В двадцать пять лет, проведенных им в Риме, он так и не успел отдаться всецело свободному творчеству, застряв на двух картинах, которые он считал своей обязанностью написать для петербургских ценителей. Первая из них, задуманная еще совершенно в классическом характере, была: “Явление Христа Марии Магдалине после воскресения”, 1835 года (ныне в Музее Александра III), вторая – злополучное огромное полотно: “Явление Христа народу”, над которым Иванов промучился около двадцати лет, с самого же начала запутавшись в усилиях связать в ней разнообразные религиозные мысли с полной исторической точностью и с совершенным соблюдением классических традиций.

А. А. Иванов. Явление Христа Марии Магдалине

2 – Нереализованные мечты.

А.А. Иванов. Благовещение. Эскиз в в Румянцевском музее

И на этой картине, впрочем, лежит отражение большой художественной силы. Отдельными кусками, отдельными типами, отдельными фрагментами пейзажа и она указывает на то, чем мог бы быть Иванов, если бы он не был искалечен воспитанием, в какого истинного великого мастера он бы превратился, если бы смерть не похитила его ровно в тот самый момент, когда он, распрощавшись с ошибками молодости, должен был вступить на вполне самостоятельный и прекрасный путь.

А,А.Иванов. Дерево в парке Гиджи. 1840-е гг

В зале Румянцевского музея, где картина эта нашла себе приют, все стены завешены бесчисленными этюдами Иванова к ней. Столько же, если не больше, этюдов разбросано в Третьяковской галерее, в собраниях М. П. Боткина и в других местах. Лишь из этих этюдов видно, чего хотел достичь Иванов. В них он не только удивительный рисовальщик, удивительный знаток формы, но и глубокий психолог и даже в иных пейзажных этюдах и в набросках с нагой натуры – смелый колористический новатор, за много лет до появления импрессионистов предвещавший их завоевания. В этих этюдах Иванов прошел у живой природы такую школу, которую едва ли кто из художников проходил со времен античного искусства. Эта школа помогла ему с поразительной легкостью справляться с самыми сложными композициями и в эскизах к Священному писанию, которыми он занялся в часы досуга.

Положим, существует мнение, что коренная неподготовленность Иванова могла бы исковеркать и дальнейшую его деятельность. Ведь запутался же он в своей первоначальной, несколько наивной религиозности, пережитки которой так странно сохранились в нем и впоследствии, несмотря на всю его духовную зрелость. Окончательный душевный разлад чуть было не создали в нем скептические выводы Штрауса, которыми слишком впечатлительный Иванов увлекался в последние годы. Мастер, с такой убедительной величественностью воспроизводивший самые трепетные и грандиозные страницы Библии, сумевший передать события Евангелия в таком сверхъестественном “магическом” освещении, давший некоторым сценам прямо силу рассказа очевидца, – не мог бы со дня на день изменить всему этому, вернуться к своим первоначальным недомыслиям или уйти в бесплодную пустыню неверия. Иванов был слишком своеобразной и сильной натурой. Самый факт его многолетней, упорной борьбы с самим собою, из которой он вышел победителем, полным надежд и проектов, доказывает его огромную силу – силу упорства и силу прогресса. Весьма вероятно, что и слова Штрауса успели бы претвориться в нем и дать неожиданно прекрасные плоды. Такая глубоко мистическая натура, как Иванов, не могла вдруг утратить свой мистицизм и превратиться в ординарного или, еще хуже, бестолкового реалиста-прозаика.

Смерть похитила его в самый значительный момент его жизни.., сжалившись, впрочем, над многолетними страданиями этого мученика, которому пришлось бы по возвращении на родину пережить еще одно тяжелое испытание. Иванов приехал в Россию в тот момент, когда всякая мистическая проповедь должна была казаться диким анахронизмом, когда все, что было свежего и юного в русском искусстве, решительно порвало с эстетикой, созданной романтизмом, и всецело обратилось к живой действительности, к непосредственному изображению ее и к проповеди гражданских начал.

Прежде, однако, чем перейти к изложению нашего художественного реализма, укажем вкратце на несколько художников, которые явились как бы последователями Иванова в русской религиозной живописи.

Н. Ге. Распятие

Ближайшим преемником Иванова мог бы считаться, по некоторому сходству преследуемых задач, Ге (1831-1894). Однако, несмотря на то что сам Ге указывал на свою зависимость от Иванова – он во всей своей личности явился прямою противоположностью Иванова. Начать с того, что Ге, поступивший в Академию в конце 40-х годов, не застал уже там настоящей школьной выправки. Эта школа если и мучила своими педантическими требованиями Иванова, то все же создала в нем тот крепкий фундамент знания, который виден в каждом штрихе мастера и составляет характерную его особенность. Ге остался полудилетантом. Иногда силой своего живого дарования он и достигал известного совершенства и красоты, но в большинстве случаев Ге не справлялся с требованиями живописи.

Н. Н. Ге. Портрет г-жи Н. И. Петрункевич

Лучшее, чего в техническом отношении достиг Ге, – это известная яркость и своеобразность колорита; рисунок же, за редкими исключениями, в его произведениях всегда оставался ребяческим, а подчас даже доходил до безобразной неряшливости и грубости.

Следующая часть …»

Публикации