Пушкинский “Памятник” на пороге тысячелетий (часть 1)

12 февраля 2012

Традиция, в которой примыкает пушкинское стихотворение “Я памятник себе воздвиг…”, так глубоко уходит в историю мировой культуры и за долгие века своего существования накопила столь необъятный запас идей, образов, ассоциаций, что исследователь, пытающийся взглянуть на нее аb оvо, заведомо обрекает себя на поверхностный (или избирательный, если формулировать более корректно) подход. Однако такого рода попытки необходимы и даже неизбежны, ведь очевидно, что диалог с традицией в ее полном объеме с самого начала явно входил в замысел поэта, и именно через него Пушкин стремился осуществить свой замысел.

В этой традиции пушкинистика выделила “горацианско-державинскую идею бессмертия поэзии” (М. П. Алексеев), но, разумеется, одной идеей, пусть и столь масштабной, она не исчерпывается. Также как не сводима она и к историко-литературной схеме, предложенной в известной монографии М.П. Алексеева: римские метрические эпитафии (Энний и др.) – “Памятник” Горация и т.д.[1] Традиционный смысл, если можно так выразиться, пушкинского стихотворения (“Я заслужил посмертную славу, потому что сделал в своей жизни то-то и то-то”), конечно же, опирается на представления более древние и развивает идеи более общие. Скажем, на понятие о “доброй славе”, которым руководствуется в выборе своей судьбы гомеровский Ахилл, когда говорит о себе в IX песне “Илиады”:

Если останусь я здесь, перед градом троянским сражаться, –
Нет возвращения мне, но слава моя не погибнет
Если же в дом возвращусь я, в любезную землю родную,
Слава моя погибнет, но будет мой век долголетен,
И меня не безвременно Смерть роковая постигнет

(Илиада, пер. Н. Гнедича ,IX , 412-416)

Но и в более узком, почти профессионально литературном смысле, эта традиция оказывается много древнее, чем предполагал МЛ. Алексеев. Еще в 1935 г. Э.Х. Гардинер опубликовал так называемое ”Прославление писцов” из папируса ”Честер Битти-IV”, в котором, но словам В. Коростовцева[2], “мы слышим… мотив ”нерукотворного памятника”, прозвучавший на берегах Нила в конце II тысячелетия до новой эры”. Вот перевод (И. Кацнельсона) этого текста:

Мудрые писцы
Времен преемников самих богов,
Предрекавшие будущее,
Их имена сохранятся навеки…

Они не строили себе пирамид из меди
И надгробий из бронзы,
Не оставили после себя наследников,
Детей, сохранивших их имена.
Но они оставили свое наследство в писаниях,
В поучениях, сделанных ими.

Стань писцом, заключи это в твоем сердце,
Чтобы твое имя стало таким же.
Книга лучше расписного надгробья
И прочной стены.
Написанное в книге возводит дома и пирамиды в сердцах
тех,
кто повторяет имена писцов,
Чтобы на устах была истина,
Человек угасает, тело его становится прахом,
Все близкие его исчезают с земли,
Но писания заставляют вспоминать его
Устами тех, кто передает это в уста других.
Книги нужнее построенного дома,
Лучше гробниц на Западе,
Лучше роскошного дворца,
Лучше памятника в храме…

«Писец Каи». Сер. 3-го тыс. до н. э.

Этот безусловно древнейший на сегодняшний день гимн письменной культуре, но справедливому замечанию И. Кацнельсона, ”во многих отношениях ближе к … знаменитой оде Горация, чем к пушкинскому ”Памятнику”[3]. К тому же никто из современных исследователей не берется категорически отрицать и возможность знакомства Горация с этим текстом – уж очень много общего у него с ”Памятником”, хотя никто, сколько нам известно, и не осмеливается утверждать это категорически.

Русский вариант подобного прославления письменности, как известно, предложил И.А. Бунин в начале “‘Жизни Арсеньева”: “Вещи и дела аще не написании бывают, тмою покрываются и гробу беспамятства предаются, написании же яко одушевлении…” Как недавно установлено, бунинская стилизация основана на поморских рукописных текстах Ивана Филиппова (нач. XVIII в.).

Разумеется, эта традиция, насчитывающая три с лишним тысячелетия, далеко не сводится к приведенным примерам[4]. Здесь важно подчеркнуть ее общий положительный пафос преодоления времени, причем самым действенным орудием для преодоления объявляется письменность (литература, поэзия). С самого же начала определяется и особый характер именно этой традиции, отличающей ее от других, ”более материальных” (пирамид и т.д.): речь идет о чем-то гораздо более духовном, но воплощаемом в слове (“написанное,.. возводит… в сердцах”, ”написании же яко одушевлении”).

Автор: В. М. Гуминский

Следующая часть »»»


[1] См.: Алексеев М.П. Стихотворение Пушкина “Я памятник себе воздвиг…”.- Л.,1967.

[2] История всемирной литературы, – Т.1.- М., 1983. – С. 78

[3] Лирика Древнего Египта. М., 1965. с. 56.

[4] См. об этом: Небольсин С.Л. Традиция ‘Памятника” между Древним и Дальним Востоком // Небольсин С.Л. Пушкин и европейская традиция. М., 1999.

Публикации