Пушкинский “Памятник” на пороге тысячелетий (часть 2)

19 февраля 2012

««« Предыдущая часть

Отсюда с неизбежностью следовал вывод об особой ценности литературного, поэтического творчества сравнительно с другими видами деятельности: поэтические подвиги выше военных и т.п., так как только благодаря поэзии потомки сохранили память о подвигах ахейцев под стенами Трои (см. выше пример с Ахиллом). Или, говоря на языке Горация-Ломоносова:

Герои были до Атрида,
Но древность скрыла их от нас,
Что дел их не оставил вида
Бессмертный стихотворца глас.

Следует, вероятно, добавить, что эта традиция также наглядно фиксирует общий ход мирового развития и лишний раз ведет к осознанию риторической природы литературного творчества вообще (вплоть до самого рубежа XVIII -XIX вв.), когда между человеком и миром необходимо стало слово, прочность которого, по выражению современного филолога, “испокон века строила мосты над всемирно-историческими катастрофами”. Не имея здесь возможности входить в суть проблемы, ограничимся отсылкой к обширной литературе вопроса (прежде всего к работам Э. Р. Курциуса, в русском литературоведении – С. С. Аверинцева и особенно А. В. Михайлова).

Но весь тот утверждающий пафос, о котором мы только что говорили в связи с “горацианско-державинской идеей бессмертия поэзии”, не касается, если можно так выразиться, нравственно-содержательной стороны дела, в принципе безразличен по отношению к нему. К тому же, сомнения в нравственности поэзии также возникли достаточно рано. Платон, как известно, изгнал поэтов из своего идеального государства, так как поэзия “пробуждает, питает и укрепляет худшую сторону души”, по словам Сократа из диалога “Государство”. Руссо, в свою очередь, прямо связывал падение нравов с развитием наук и искусства. “Наши души развращались по мере того, как совершенствовались науки и искусства” (и т. д. – ограничимся только этими двумя общеизвестными примерами).

Державин решает проблему как будто вполне кардинально. “Формула заслуг” найдена еще в стихотворении “На выздоровление Мецената” (1787): “Не умирает добродетель / Бессмертна музами она”. Эта же мысль так или иначе варьируется в произведениях 1790-х годов “Несправедливые дороги / В храм вечной славы не ведут” (“На коварство французского возмущения в честь князя Пожарского”, 1789, 1790); “Живет в преданьях добродетель” (”Памятник герою”, 1791);

В. Л. Боровиковский. Портрет поэта Гавриила Романовича Державина, 1795

“Но славы и любви содетель / Тебе твоя лишь добродетель” (“На умеренность”, 1792). Поэт воздает героям по их делам, распоряжается их посмертной судьбой от лица вечности. ”Заслуги в гробе созревают, / Герои в вечности сияют” (Мой истукан, 1794). Замечателен его наивный испуг перед возможностью ошибки в столь ответственном деле: “Та мысль всех казней мне страшнея: / Представить в вечности злодея” (там же). Не без простодушного злорадства поэт расправляется и со своими недругами: “‘Врагов моих червь, кости сгложет, /А я пиит – и не умру” (“На смерть графини Румянцевой”, 1788). Откровенно антируссоистски настроен “сонм небесных дев”, поющих хвалу ‘”Любителю художеств”(1791):

Науки смертных просвещают,
Питают, облегчают труд;
Художествы их украшают
И к вечной славе их ведут.

Но не только слава вечна, хотя только она может противостоять скоротечной жизни: “Все, все сокрыл мрак вечной ночи, / Осталась слава лишь одна” (”На кончину графа Орлова”, 1796). К концу жизни у Державина постепенно нарастает сомнение в способности любых земных деяний и чувств преодолеть время. Образ утонувшего путника приводит к пессимистическому обобщению (“Потопление”, 1796):

Се вид жизни скоротечной!
Сколь надежда нам не льсти,
Все потонем в бездне вечной,
Дружба и любовь, прости!

Кстати сказать, известный “Пловец” (1812) Жуковского с его верой в “тайного кормщика” – Провидение, которое никогда не оставляет пловца, даже когда тот распростился с надеждой, – явный ответ на это стихотворение Державина.

Г. Р. Рейтерн. В. А. Жуковский в Швейцарии

Но сам Державин явно убеждается в тщетности человеческих попыток преодолеть время. Мы имеем в виду последнее произведение автора “Памятника”, названное при его публикации в “Сыне Отечества” (1816, №30) неоконченным стихотворением “На тленность”, из которого поэт успел написать только “первый куплет”. В нем как раз речь идет в духе известного стиха Екклезиаста (1,2) об относительности перед лицом вечности любой славы, в том числе и поэтической:

Река времен в своем стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.
А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрется
И общей не уйдет судьбы.

Однако,  как бы внутри этой магистральной линии общего разочарования Державина в ценности земных усилий можно выделить особый сюжет, напрямую связанный с его “Памятником”. Собственную посмертную славу Державин ставит в зависимость от выбора героев, прославляемых его поэзией. Обращаясь к Фелице, он заявляет в “Видении мурзы” (1784): “Превознесу тебя, прославлю; / Тобой бессмертен буду сам”, Та же героиня должна “вознести с собой” в “храм славы” “скудельный образ” поэта (“Мой истукан”, 1794). Эта установка перейдет в “Памятник”(1795), соединившись с “добродетелью” (см. выше) в первой части общей “формулы поэтических заслуг”:

Что первый я дерзнул в забавном русском слоге
О добродетелях Фелицы возгласить…

“Формула заслуг” в державинском “Памятнике” неоднократно разбиралась в литературоведении и едва ли имеет смысл ее касаться еще раз: все исследователи от Н. Г. Чернышевского до С. С. Аверинцева указывали, что, в отличие от Горация, русский поэт подчеркивает общественное значение своей поэзии – “истину царям с улыбкой говорить”- и что эту традицию продолжил Пушкин. С другой стороны, в полном соответствии с традицией “Памятника” Горация русский поэт как бы выносит здесь за скобки вопрос о личном бессмертии. Но любопытно, что этот вопрос был уже ко времени создания “Памятника” представлен в его поэзии и именно в связи с тем, что мы называем “горацианской идеей бессмертия поэзии”.

Речь идет о последней строфе стихотворения “Ласточка” (1792, 1794).

Душа моя! Гостья ты мира:
Не ты ли перната сия? –
Воспой же бессмертие, лира!
Восстану, восстану и я, –
Восстану, – и в бездне эфира
Увижу ль тебя я, Пленира?

Этот образ “пернатой” души получит, как известно, свое развитие в знаменитом “Лебеде” (1804). “От тленна мира” отделяется поэт “с душой бессмертною и пеньем” и именно двойственность его человеческо-поэтической “природы” прежде всего позволяет ему определить себя как “в двояком образе нетленный”. Конечно, в оде Горация “К Меценату” (кн. 2, 20), подражанием которой является “Лебедь”, также говорится о “двуликости певца” (пер. Г. Ф. Церетели).

Квинт Гораций Флакк (лат. Quintus Horatius Flaccus; 8 декабря 65 до н. э., Венузия — 27 ноября 8 до н. э., Рим)

Но здесь, в соответствии с учением метемпсихоза, подразумевается, в первую очередь, перерождение человека-певца в лебедя-певца. У Державина социальный момент по сравнению с Горацием усилен и развернут. “Незнатная” человеческая природа возвышается в поэте тем, что он “любимец муз”, и поэтому даже сама смерть отдает ему предпочтение перед вельможами. В отличие от них, он не останется заключенным в гробнице, не рассыплется в прах средь звезд, а “будто некая цевница” станет “раздаваться в голосах” с небес. Лебединая песня, обращенная к Богу, и станет, по существу, причиной посмертной славы поэта среди земных народов. Причем, если в “Памятнике” этот круг ограничивается славянами, то здесь о поэте “со временем” узнают и их соседи (“гунны, скифы, чудь”). Стихотворение завершается призывом к друзьям отказаться от “пышного, славного погребенья”, к хору муз — не петь, а к супруге – не выть над “мнимым мертвецом”.

Следующая часть »»»

Автор: В. М. Гуминский

Публикации