Пушкинский “Памятник” на пороге тысячелетий (часть 4)

22 марта 2012

««« Предыдущая часть

Подведем некоторые итоги. Скрытая парадоксальность “горацианско-державинской идеи бессмертия поэзии”, когда поэт заявляет, что, с одной стороны, его творческие заслуги выше пирамид (символа государственных заслуг), а, с другой, ставит свою посмертную славу в прямую зависимость от судьбы того же государства (Гораций) или народа (Державин), как будто снимается Пушкиным. Однако, абсолютизируя значение поэзии в жизни человечества и соответственно собственной роли и посмертной славы, поэт явно оставляет место и для сомнения в бессмертии поэзии, в ее вечной необходимости людям.

Отсюда, как нам кажется, во многом открывается путь к пониманию последней строфы стихотворения “Я памятник себе воздвиг…”, долгие годы смущающей исследователей своей откровенной противопоставленностью пафосу предшествующих четырех строф (если традиционно понимать их только в таком самоутверждающем смысле).

Конечно, для понимания, как этой строфы, так и всего пушкинского стихотворения, многое даст и его развернутый сопоставительный анализ с другими стихотворениями “каменноостровского цикла”. Не вдаваясь сейчас в полемику по поводу последовательности цикла и его общего состава (разные точки зрения, как известно, высказывали МЛ. Алексеев, Н.В. Измайлов и др.), заметим лишь, что присоединяемся здесь к мнению В.П. Старка, С.А. Фомичева и других исследователей, полагающих, что завершать этот цикл “в качестве финала, апофеоза” должно было стихотворение “Я памятник себе воздвиг…”. Разделяя также мысль В.П. Старка о том, что сквозной сюжет каменноостровского цикла связан с пушкинским осмыслением событий Страстной недели Великого поста, мы считаем именно стихотворение “Я памятник себе воздвиг нерукотворный…” пушкинским произведением на тему “Воскресения”. И именно взгляд с самой высокой точки зрения на значение поэзии, посмертную поэтическую славу и т.п. определил глубинный смысл этого произведения, в том числе и пушкинское отношение к “горацианско-державинской идее бессмертия поэзии”[1].

Приведем несколько параллелей к последней строфе пушкинского стихотворения, мимо которых в целом прошла пушкинистика и которые, на наш взгляд, позволяют взглянуть на нее именно с этой точки зрения.

В “Достопамятных сказаниях о подвижничестве святых и блаженных отцов” в разделе “Об Авве Макарии Египетском” рассказывается следующее: “Брат пришел к Авве Макарию Египетскому и говорит ему: Авва! Дай мне наставление, как спастись!

Прп. Макарий Великий

Старец сказал ему: пойди на кладбище и ругай мертвых. Брат пошел, ругал их и бросал на них камни. Возвратясь, он сказал о том старцу. Старец спрашивает его: ничего они не говорили тебе? — Ничего, отвечал он. — Старец еще сказал ему: завтра пойди опять и хвали их. Брат пошел и хвалил мертвых, говоря: апостолы, святые, праведные! Потом пришел к старцу и сказал: я восхвалил их. Старец спросил: ничего не отвечали они тебе? Брат сказал: ничего. Старец говорит ему: видишь, сколько ты ни поносил их, они ничего не отвечали тебе, и сколько ни хвалил их, ничего не сказали тебе. Так и ты, если хочешь спастись, — будь мертв: подобно мертвым не думай ни об обидах от людей, ни о славе людской; и можешь спастись”.[2]

Пушкинские строки о равнодушном приятии “хвалы и клеветы” из последней строфы “Памятника” говорят о том же[3]. Но и суждение аввы Макария — парафраз слов из послания апостола Павла к колоссянам (3,3): “Умросте бо, и живот ваш сокровен есть со Христом в Бозе”. Но эти же слова возвращают нас и к образам пушкинского “Пророка”: “Как труп в пустыне я лежал”. За смертью в “Пророке” следует воскресение к осуществлению высшей миссии поэта: “Исполнись волею моей и, обходя моря и земли, глаголом жги сердца людей”.

Лев Петрович Дурасов. Иллюстрация к стихотворению А.С. Пушкина «Пророк» (1999)

В этом смысле прав В.С. Непомнящий, указывавший, что “Памятник” — отчет по отношению к “Пророку”. Но смерть в “Памятнике” — это и надежда на Воскресение, по словам апостола Павла из того же послания к Колоссянам (3,4): “Егда (же) Христос явится, живот ваш, тогда и вы с ним явитеся в славе”.

“О праведный Боже, “Памятник” заканчивается цитатой из альбома Онегина…”, — воскликнул Л.В. Пумпянский, совершив свое открытие[4]. И было чему изумиться, ведь одна из записей “Альбома Онегина”, не вошедшего в печатный текст романа, сообщала следующее:

В Коране много мыслей здравых,
Вот, например: пред каждым сном
Молись, беги путей лукавых,
Чти Бога и не спорь с глупцом.

При очевидной близости этой строфы и последних строк “Памятника” (об их смысле Л.В. Пумпянский писал: “А в отдаленном будущем неизвестные, но провидимые судьбы бессмертия – чрез смирение покорившейся Музы”) остается все-таки некоторое недоумение. Оно вызвано прежде всего тем, что “Альбом Онегина”, вероятно, мистифицирует источник “мысли здравой”. В переводе Корана М. Веревкина, которым (также как и французским переводом М. Савари)[5] поэт, как известно, пользовался в работе над “Подражаниями Корану”, о подобном содержании вечерней молитвы мусульманина ничего не говорится. Правда, общее настроение этой молитвы (как и “Памятника”) вполне созвучно, скажем, такому указанию: “Твори, яже повелено тебе есть, повелевай пристойное человекам, удаляйся от невежд…”[6]. Хотя, конечно, при всей близости значения слов “глупец” и “невежда” они означают несколько разные понятия. Гораздо определеннее связь пушкинского “глупца” с христианской традицией.

С последней строкой “Памятника” уже сопоставляли окончание “Слова Даниила Заточника” XII в. (П.В. Палиевский): “Скажу не много еще. Не запрещай глупому глупость его, да сам не уподобишься ему”. Но ведь и сам Даниил цитирует здесь Книгу притчей Соломоновых (26, 4): “Не отвечай глупому по глупости его, чтобы и тебе не сделаться подобным ему”. И в том, и в другом случае на месте современного “глупец” в старославянском тексте стоит слово “безумный”. Героя этой загадочной строфы, по нашему мнению, можно узнать во “втором” шаржированном автопортрете поэта в виде скульптурного бюста в лавровом венке (“…не требуя венца”) с подписью “il gran Padre A.P”.-Великий Отец Александр Пушкин (по каталогу Р.Г. Жуйковой № 95).

А.С.Пушкин. Автопортрет в виде скульптурного бюста в лавровом венке

Но разговор об этом требует гораздо более развернутой аргументации, чем та, которую мы можем здесь себе позволить.

Автор: В. М. Гуминский


[1]О значении для других пушкинских произведений православного календаря см.: Краваль Л.А. Пушкин и Святцы; Кошелев В.А. Евангельский календарь пушкинского “Онегина”; Моисеева Н.И. Время Пушкин исчислял по православному календарю; Лебедева Э.С. Пушкин и даты церковного календаря // Духовный труженик. А.С. Пушкин в контексте русской культуры. — СПб., 1999. — С. 53-81.

[2]Достопамятные сказания о подвижничестве святых и блаженных отцов. — Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 1993. — С. 107-108. Об истории этого памятника, входившего в состав Азбучно-Иерусалимского патерика (древнеславянского перевода алфавитно-анонимного собрания “Изречения Святых старцев”, сложившегося к IX в.), см.: Словарь книжников и книжности Древней Руси. XI – первая половина XIV вв, – Л., 1987.- С. 299-302.

[3]Впервые на этот святоотеческий сюжет в связи с пушкинской строкой о “хвале и клевете” обратил внимание еще В.С.Соловьев в своей статье “Судьба Пушкина” (1897). Правда, он достаточно вольно, по памяти, пересказал историю о “совершенстве покойников”, разукрасив ее “от себя” многочисленными живописными подробностями. К тому же, философ неточно указал первоисточник самой истории (“кажется, в Лимонарии св. Софрония, патриарха Иерусалимского”), чем сбил с толку своих комментаторов. См., например: Соловьев В.С. Философия искусства и литературная критика. – М., 1991.- С. 666 (коммент. А.А.Носова). Ср.: Розанов В.В. О Пушкине. – М., 2000. – С. 367 (коммент. В.Г. Сукача).

[4]Пумпянский Л.В. Об оде А. Пушкина “Памятник” // Пумпянский Л.В. Классическая традиция. Собр. тр. по истории русской литературы. – М., 2000. – С. 209. Без ссылки на Л.В.Пумпянского об этом же упоминает Ю.М. Лотман в своих комментариях к “Евгению Онегину”, Харис Исхаков в исследовании “Пушкин и религия” (М., 1998. – С. 132) и др.

[5]См.: Кашталева К. “Подражания Корану” Пушкина и их первоисточник // Записки коллегии востоковедов, 1930.- Т. V.; Фомичев С.А. “Подражания Корану”. Генезис, архитектоника и композиция цикла // Временник пушкинской комиссии. Л., 1971.

[6]Книга Аль-Коран аравлянина Магомета… – СПб., 1790. – С. 143 (“глава Преисподняя, писанная в Мекке во ста шести стихах”).

Публикации